Новости
Главная » О дизайне 

О дизайне

Л. М. Холмянский, А. С. Щипанов Дизайн: Книга для учащихся.— М.: Просвещение, 1985.
 
Введение

                 Термин «дизайн» появился в нашей стране недавно. В переводе с английского слово «дизайн» означает рисование. До этого проектирование вещей называлось «художественным конструированием», а теория создания вещей «технической эстетикой». Слово «дизайн» породило и производные понятия: «дизайнер» — художник-конструктор, «дизайн-форма» — внешняя форма предмета и т. д. Дизайн и художественное конструирование мы будем рассматривать как синонимы.

До сих пор ведутся дискуссии о самом содержании дизайна, его целях и возможностях. Так, известный итальянский архитектор и дизайнер Д. Понти считает, что цель дизайна — создание мира прекрасных форм, вещей, которые раскрывали бы истинный характер нашей цивилизации. Иного мнения придерживается другой теоретик дизайна Т. Мальдонадо. Он утверждает, что предмет потребления не может выполнять функции художественного произведения, а судьбы искусства не могут совпадать с судьбами промышленных изделий. За рубежом широко распространено мнение, что главная задача дизайна — создание вещей, которые легко было бы продавать.

Таким образом, дизайн становится в прямую зависимость от потребностей и запросов рынка. Определить область дизайна не всегда просто. Дизайн трудно отделить от архитектуры (когда речь идет о проектировании интерьеров), от скульптуры (когда проектируются, скажем, детские площадки или аттракционы), от прикладного искусства (создании новых видов посуды и мебели).

Цель нашей книги — познакомить читателя с окружающим его предметным миром в широком смысле этого слова. Этот мир настолько близок всем нам, что трудно отделаться от мысли, что он в действительности понятен и открыт для нас, что его познание доступно каждому. Всякий предмет, в отличие от произведения искусства, имеет какое-либо жизненно важное предназначение, другими словами, функцию. Но почти у каждого человека есть протребность в том, чтобы окружать себя красивыми предметами. Поэтому ценность вещи охватывает два начала — пользу и красоту. В каждом предмете заложено техническое и эстетическое начало, всегда непостоянное и исторически сменяемое. Практическая польза вещи не требует объяснения, но оказывается, что пользе может сопутствовать и некоторое эстетическое переживание.
В самом деле, разве не приятно следить за тем, как работает машина, особенно когда процесс, цель этой работы нам понятны. Мы так и говорим: «умная машина», когда следим, как отпечатываются, перебрасываются и уносятся конвейером листы будущей книги, как действует экскаватор.
* * *
Наши оценки эстетических качеств предметов порой субъективны, а главное, не аргументированы. Что мы можем сказать о предмете, кроме «красиво» или «некрасиво», «изящно» или «грубо»? Да почти ничего. Оказывается, что научиться давать оценку вещи не так уж просто. Для этого необходимо освоить целый ряд понятий, из которых составляется характеристика произведения ремесла и дизайна.

Чтобы уяснить, что обуславливает эстетические качества вещи, нужно разложить общее понятие о красоте на составляющие. А так как о красоте судят по внешней форме предмета, то прежде всего нужно знать, какие признаки внешней формы вообще существуют. Только после этого можно начинать разговор о том, какими именно качествами должна обладать конкретная вещь, по каким законам она должна быть сделана, чтобы иметь право называться красивой. Тогда наша оценка будет аргументированной.

Многое делается понятнее, когда постигаются основные закономерности человеческого восприятия. Мы узнаем, как человек подходит к предмету, как им пользуется, оценивает, отличает, сопоставляет. Только изучив механизм восприятия, мы получим ключ к пониманию того, почему нам кажется, что этот предмет красив, как сделать предмет красивым, а всю предметную среду — гармоничной.

* * *


 Становление дизайна
                                                                                                                                                                                    «Каждая эпоха неизменно создает новые формы и ценности, но так же разрушает их.»
                                                                                                                                                                                                                                                                                                      Вальтер Гропиус

Ремесло и промышленность

Индустрия дизайна                              XIX век, названный веком пара и электричества, поистине был веком ошеломляющего прогресса. За сто лет человечество в развитии техники проделало больший путь, чем за предыдущие сто веков. Появлялись всё новые источники энергии, даже самые, казалось бы, совершенные паровые машины стали уступать место двигателям внутреннего сгорания, паровым турбинам, электромоторам. Одно техническое чудо приходило на смену другому; век, начавшийся дилижансом и гусиным пером, заканчивался автомобилем и пишущей машинкой. За телеграфом последовал телефон, но и это не всё — в конце века заработал «беспроволочный телеграф» — радио. Люди придумали способ делать точные изображения с натуры, обходясь без художника, записывать и сохранять на века человеческий голос, сделали первые попытки взлететь на аппарате тяжелее воздуха, изобрели движущуюся фотографию — кино.
Технический прогресс века хорошо прослеживается на железных дорогах. Первая из них появилась в Англии в 1825 году, а всего через 25 лет длина всех железных дорог на земле равнялась длине экватора! Первые пассажирские вагоны были тряскими, холодными, лишёнными каких-либо удобств, но к концу века в них появились утеплённые стены, туалеты, вентиляторы и даже электрическое освещение.

Индустрия дизайнаВсё более развивается и наука о машинах. Но её содержание сводилось лишь к изучению сущности механизмов, законов их создания. Форма же машин почти не привлекала внимания, она оставалась плодом интуиции конструктора. Растерянность архитекторов и художников этого периода повлияла на господствовавшее тогда мнение, что машина не может, да и не должна быть красивой, её дело приносить пользу, и только. Красоту же в любых её проявлениях могут создавать только осенённые «божественным вдохновением» художники в виде произведений искусства.

Слабость таких эстетических воззрений обнаружила с особой силой Промышленная выставка 1851 года в Лондоне. Все увидели удручающий разрыв между великолепием технических замыслов и эстетическим убожеством их воплощения. Особенно отсталой в этой области оказалась именно технически передовая Англия. Было над чем задуматься.



К тому же технический прогресс радовал далеко не всех. Против безудержного наступления машин выступили некоторые мыслящие люди из высокообразованных слоёв. Сводить их позицию к примитивному ретроградству, консерватизму, конечно, нельзя. Их взгляды не только отражали психологическую реакцию на негативные явления промышленного бума, но и несли на себе печать идеализации «бесконфликтного» в прошлом союза человека с природой, отвлечённых идей творческого совершенствования личности в условиях ремесленного производства.

Слышались в выступлениях этих людей и отзвуки утопического социализма с его нравственным неприятием буржуазного мира вещей.
Среди таких людей особенно выделялась фигура английского философа Джона Рёскина (1819–1900). Рёскин отвергал новую машинную технику, он указывал на то, что с её распространением растёт власть алчного капитала и армия его несчастных рабов, что с исчезновением ручного труда люди становятся просто придатками машин, лишаясь всякой радости творчества. Духота, смрад и дым огромных фабричных цехов делают ужасной среду обитания людей; лишают их всех начал добра и красоты, уничтожают тягу к прекрасному, к искусству.

Однако, восставая против власти машин и господства машинной продукции, Рёскин не отрицал органической связи красоты и пользы. И в этом уже угадывалось начало новой эстетики машинной продукции и самих машин.
Машинное массовое производство различных предметов долгое время шло путём копирования форм вещей, создававшихся до того ремесленниками. Однако технология производства их была уже совершенно иной: производимые машинами вещи только напоминали ремесленные изделия, но выглядели подделкой, оскорблявшей хороший вкус.
Продолжатель идей Рёскина, поэт, талантливый и разносторонний художник, Уильям Моррис (1834–1896) перенёс учение Рёскина в сферу практической деятельности за пределы Англии, чему особенно способствовала его книга «Искусство и краса земли». Главную беду машинного века он видел в гибели ручного труда, в отделении искусства от производства вещей. В 60–70-х годах прошлого века Моррис обратился к предметному окружению, к тем вещам, которые делают рабочие в процессе их повседневного труда. Он поставил вопрос об участии художника в создании таких вещей, что само по себе прозвучало в то время крайне необычно. По существу Моррис был один из самых первых теоретиков будущего дизайна, зачатки идей которого уже как бы носились в воздухе.

Взгляды, высказанные Моррисом, были столь многогранны и глубоки, что каждое последующее направление в искусстве находило в них что-то новое для себя и продолжало разрабатывать ту или иную сторону его учения. Он увлёк современников идеей возрождения художественных промыслов, культуры ручного труда. Но что было уже совершенно неожиданным для викторианской Англии, так это то, что Моррис сделал предметом открытого публичного обсуждения проблемы оформления, эстетической целесообразности частного жилого дома, его помещений. Будучи не только теоретиком, но и талантливым художником, Моррис предложил в своих проектах жилища вместо полутёмных, загромождённых мебелью комнат легкие, светлые интерьеры с рациональной, лишённой вычурности мебелью и убранством, основанными на принципах целесообразности. Так он положил начало комплексному проектированию предметно-пространственной среды.

Моррис был и отличным организатором, он сумел привлечь к своим идеям многих художников и архитекторов, и они активно включились в новую сферу творчества, пытаясь возродить ремесленное ручное производство. С помощью художников Ф. М. Брауна и Берн-Джонса он основал мастерские, в которых собрал ремесленников, изготовлявших предметы прикладного искусства. В этих мастерских работы велись ручными инструментами, применялись натуральные красители и т. д. Но большого практического результата его затея с ремесленными мастерскими, возглавлявшимися талантливыми художниками, дать не могла — вещи получались красивыми, но слишком дорогими.

Моррис стремился реформировать весь художественный культурный облик страны, всего общества, возбудить интерес к творческому труду у самых широких слоёв населения. По выражению Ф. Энгельса, он был «настоящий социалист сентиментальной окраски…».

Многие из выдвинутых Моррисом идей дали плодотворные результаты. Такой была его идея о неограниченном проникновении эстетического во все области производства предметов. Затем он обратил внимание на связь материала и производимой из него вещи. Наконец, он указал на важный принцип соответствия формы, украшения и отделки предмета его сути, его назначению. Эти верные и прогрессивные элементы его теории получили в дальнейшем признание и развитие.

Несмотря на горячие протесты и призывы отдельных прекраснодушных философов и эстетиков, машинное производство продолжало неудержимо наступать. Приходилось мириться с этим, надо было подумать, как преодолеть неприглядность машин, как их приукрасить. Взоры опять обратились к архитектуре. Основным частям — рамам, станинам, опорным стойкам машин, станков — стали придавать архитектурные, причем неважно какие, античные или готические, формы. В формообразовании машин возобладал откровенно «архитектурный» стиль. Этому было по крайней мере две причины: во-первых, архитектура — это искусство, традиционно связанное с техникой, с инженерным расчетом, а во-вторых, всегда бывало так, что новые конструкции поначалу заимствуют свои формы из старых, привычных арсеналов.

Архитектурный стиль оформления машин продержался многие десятилетия. Наиболее видными художниками-конструкторами машин были лучшие профессиональные архитекторы.

К концу XIX века архитектурный стиль в машиностроении стал постепенно отмирать: всё большие скорости и вибрация были в явном противоречии с ним. Исчезают всякие декоративные излишества и орнаментация. И хотя все признавали, что машины должны иметь привлекательный вид, никто ясно не мог сказать, как этого достичь. Требовались какие-то принципиально иные идеи в формообразовании машин, назрело нечто вроде переворота в понимании эстетики и её участия в техническом прогрессе.

Наряду с выпуском массовой промышленной продукции, наряду с проблемами её эстетического освоения ремесленные изделия продолжали занимать очень существенное место на торговом рынке. В России ремесло играло особенно важную роль. В конце XIX века 87% населения жило в деревне, во многом ещё патриархальной, удовлетворявшей свои потребности в основном за счет промыслов.

Жизненный уклад деревенского жителя резко отличался от городского, имел свои, уходящие в прошлое традиции. Традиционным было само жилище — крестьянская изба. Её основой было просторное помещение с большой печью и лавками вдоль стен. Оно было одновременно и спальней, и кухней, и рабочей комнатой. Большая, так называемая русская печь была необычайно многофункциональной: она и обогревала помещение, в ней готовили пищу, на ней и спали, сушили обувь и одежду. В долгие зимние вечера при свете лучины мужчины занимались каким-либо ремеслом, а женщины ткали или пряли пряжу.

Бытовая и хозяйственная утварь изготовлялась ремесленниками с соблюдением определенных традиций: в каждой губернии бытовали своеобразные, неповторимые формы, орнаментика и даже технология. Золотистая блестящая поверхность хохломских изделий, по которой их всегда можно узнать, получалась в результате специальной обработки поверхности металлическим порошком, покрытия олифой и обжига. Но ещё интереснее для нас чисто стилевые и композиционные различия. Специалист сразу отличит мезенскую прялку от вологодской или ярославской, несмотря на их одинаковое назначение. Они нужны были всего-навсего для того, чтобы к ним привязывать кудель — пучок льна, из которой вытягивалась, сучилась нить. Ярославские прялки покрывались сплошным геометрическим орнаментом, они напоминали собой высокую, увенчанную небольшим завершением пирамиду, очерченную мягкой упругой линией. Мезенские прялки совершенно плоские. Доска, к которой привязывается кудель, увенчивается, подобно северным церквам, главками. Черной линией с добавлением киноварных заливок изображены животные, чередующиеся с простым геометрическим орнаментом. Сходные по форме северодвинские прялки украшены совсем иначе: по белому фону наносится ярко-красный витиеватый орнамент. В гущу этого орнамента вписаны очень трогательные изображения сценок крестьянской жизни, фигурки животных, птиц и т. п.

Расписывались почти все принадлежности быта: посуда, ковши, колыбели, лукошки. Роспись сочеталась с резьбой, создавая иногда самые удивительные созвучия. Вот что писал знаток русского народного искусства А. Чекалов о расписных резных санях из Ярославской губернии: «… ярославские расписные сани — целая эпоха. Тут и пестрота красочных ярмарок, и веселый гомон троек на масленице. Ловкое экипажное ремесло соединилось тут с ситцевой узорчатостью…»

К концу века многие ремесленные промыслы теряют свое значение, не выдержав жестокой конкуренции с дешевой промышленной продукцией. Стало сокращаться производство деревянной посуды, фабричный ситец вытеснил домотканую пряжу. Многие предметы повседневного быта вообще вышли из обихода.

Но параллельно с угасанием народных ремесленных и художественных промыслов в среде прогрессивной интеллигенции возрастает понимание красоты национального «низового» искусства. Если до этого бытовые предметы в глазах большинства людей были вне сферы искусства, то теперь они стали объектом внимания и даже моды. Дамы из самых аристократических фамилий самым непосредственным образом занялись прикладным искусством. Были организованы специальные мастерские, а известные художники, такие, как Врубель, Васнецов, Малютин, были привлечены для того, чтобы проектировать предметы или декорировать уже сделанное — домашнюю утварь, музыкальные инструменты, мебель и многое другое.

Другими мерами для поддержки кустарной промышленности (в том числе и художественной) было открытие целой сети художественно-ремесленных школ. В конце 1870–1890 годов такие школы были основаны в Петербурге, Саратове, Пензе, Миргороде, Екатеринбурге и других городах. Предметы старины стали экспонироваться на специальных выставках в крупнейших промышленных центрах страны в Москве, Петербурге, Киеве.

Однако в дореволюционной России действия ревнителей и энтузиастов художественных ремесел, промыслов не могли оказать решающего влияния в деле сохранения и развития народной художественной культуры. В этих условиях перед лицом интенсивного развития промышленного производства народное декоративно-прикладное искусство (мебель, предметы домашнего обихода и т. п.) не могло быть по-настоящему жизнеспособным.

 
Модерн

В конце XIX века в условиях смешанного характера производства (ремесленного и фабричного), противоборстваМир дизайна сторонников рукотворного и промышленного возникло новое стилевое направление — модерн (в буквальном переводе — «новый»).

Первые ощутимые признаки нового стиля появились в интерьерах Ван де Вельде — бельгийского архитектора и художника. На международной выставке в Дрездене (1897 г.) его работы завоевали всеобщее признание, положив начало стилю «модерн», ставшему вскоре господствующим во всех странах Европы. В Вене появляется группировка «Сецессион» — одно из средоточий нового стиля. Аналогичные центры возникают в городах Германии, Франции, АнглииМодерн.

 В России термин «модерн» стал общепринятым названием нового стиля. Во всех крупных городах нашей страны сохранились известные памятники модерна. Особенно богата ими Москва: гостиница «Метрополь», бывший дом Рябушинского, ныне дом-музей А. М. Горького, и мн. др. В духе модерна были выдержаны и предметы того времени — мебель, посуда, одежда.





Анри Ван де Вельде. Интерьер кабинета, 1899 г. 
 







Федор Шехтель. Особняк Рябушинского, 1900 г.Модерн 
    
Федор Шехтель. Фрагмент интерьера особняка Рябушинского, 1900 г.

                              Несмотря на необычайное разнообразие форм, произведения модерна характеризовались определенными стилевыми чертами. Основным идейным принципом нового направления был отказ от прямой преемственности стилей. Некоторые очень видоизмененные заимствования из народной северной резьбы, японской графики не имели большого значения. Впервые, хотя подчас лишь декларативно, утверждалась необходимость учета взаимосвязи человека и окружающего предметного мира. Жилище и его оборудование стали рассматриваться как единый взаимодействующий организм, призванный удовлетворять материальные и духовные потребности человека.

Побудительным мотивом всех новшеств стали поиски неповторимых индивидуальных решений архитектуры, композиций интерьера, форм утвари, мебели, орнаментики. Для модерна были характерны живописность, рисованность, пластичность форм. Не случайно целый ряд мастеров модерна пришел в область проектирования из живописи (Беренс, Берн-Джонс, Ван де Вельде — на Западе, Врубель, Малютин — в России).

Ван де Вельде провозгласил принцип «жизненного ритма», присущего органическому миру. Понимание «органического единства» вело к тому, что предметы утрачивали свои логические формы и связи. Характерные для модерна текучие «растительные» линии очерчивают переплеты окон, стулья, светильники, волнисто повторяются в рисунке обоев. Вся домашняя утварь — посуда, предметы сервировки, ткани, спроектированные и прорисованные одним автором, как бы растворяются в ансамбле.

При этом сами типы предметов, их конструктивные схемы оставались традиционными. Проектировщик был озабочен лишь тем, чтобы противопоставить традиционным схемам неожиданную и совершенно индивидуальную «оболочку», оригинальную внешнюю форму. Сохраняя утилитарный смысл предмета, он зачастую старался уйти от выявления этого смысла, будто бы спрятать его. Материал, из которого изготавливалось изделие, выбирался не сообразно его естественным свойствам, а по желанию художника добиться той или иной предопределенной формы. Поэтому, например, волнистые очертания придавались равно и металлу, и штукатурке, и дереву, и бетону.

Художника больше заботило сочетание различных поверхностей: естественных фактур, окрашенного дерева, всевозможных видов инкрустации из стекла и керамики, накладок из металла, полированного или прочеканенного. Всё это подчинялось избранному ритму, графической теме. Формы и цветосочетания организовывались обычно по принципу повтора, уподобления. Контрастные сопоставления для стилистики модерна вообще не были характерны.

Силуэты предметов часто были смелы и разнообразны, кривые неповторимы, хотя некоторая вялость, нарочитая анемичность очертаний присутствовала непременно. Мебель и домашняя утварь модерна скорее графична, чем скульптурна, а рельеф вещей — плоский, будь то поверхность корпусной мебели, резьба или накладка. Но за всеми этими внешними стилевыми признаками скрывались многие прогрессивные тенденции. Это прежде всего удивительная целостность многочисленных ансамблей модерна. Даже в таких значительных работах, как здание Московского Художественного театра, всё до последних мелочей было подчинено единому гармоническому ладу, начиная от фонарей у входа и кончая знаменитой, ставшей эмблемой театра чайкой на занавесе. Ни одна деталь целого не была оставлена без внимания. Всё было спроектировано замечательным архитектором и художником Федором Шехтелем.

Такая же исключительная взаимосвязанность целого и деталей характерна и для лучших образцов жилых зданий. Как единый ансамбль решалась парадная столовая. В центре её обычно ставился большой обеденный стол, сервируемый серебром и фарфором. Все предметы убранства выдерживались в одном стиле. Ничего инородного, никаких «бабушкиных чашек», никаких семейных реликвий, ничего традиционного.

В наиболее состоятельных домах даже столовые приборы — нож, вилка, ложка, кольцо для салфеток — были спроектированы в духе интерьера. Над столом неизменно подвешивалась большая, самой причудливой формы люстра из кованого металла и стекла — белого и цветного. В общем, предметы мебели оставались прежними — этот же обеденный стол и стулья, буфет и сервант с выставленной на нем красивой утварью и посудой. Но формы всех этих предметов, настойчиво и последовательно согласованные друг с другом, красноречиво говорили о своей неповторимости.

Облик кабинета, предназначавшегося не столько для работы, сколько для деловых встреч, носил обычно более сдержанный характер. Отделка его стен, выдержанная в спокойной цветовой гамме, гармонировала с письменным столом, книжными шкафами, столиком для курения. Им «вторил» прибор для письма: он включал в те времена подсвечники или настольные лампы, пресс-папье, ложемент для перьев и карандашей, чернильницы и т. п. Эти предметы были в совокупности целым ансамблем, иногда причудливо сложным, иногда же подчеркнуто сдержанным.

Много было нового и в самой структуре жилых помещений. Желая порвать с обветшалыми традициями классицизма, архитекторы смело отбрасывали характерные для него схемы, основанные на симметрии и анфиладности. Выработались совершенно новые принципы построения дома: планировка была прежде всего свободной. Обособляется группа парадных помещений, предназначенных для гостей (гостиная, столовая, кабинет хозяина). Жилые комнаты для членов семьи выглядят, естественно, проще и практичнее, так как предназначены для повседневного пребывания. Столовая оборудуется уже с соблюдением специальных требований. Спальни и детские комнаты отличаются большими размерами, хорошо освещаются. Здесь ощущается уже современное отношение к вопросам гигиены. Мебель сравнительно с недавним прошлым становится менее громоздкой. Из всех этих комнат исчезают объемистые шкафы, шифоньеры и комоды, а вместо них появляются специальные стенные шкафы и оборудованные ниши.

В период распространения модерна как ведущего художественно-стилистического направления возникли проблемы создания новой мебели. Некоторые из этих проблем нашли удачное решение в работах немецкого архитектора Беренса. В некоторых своих проектах он ограничил внешнюю форму предметов прямолинейными и циркульными очертаниями, а главное, нашел прелесть не в единичном, а повторяющемся: все составные предметы спроектированной им спальни — кровати, сундуки, тумбочки, туалетные столики — были скомпонованы из одинаковых трапецеидальных элементов. В этом можно ощутить дух серийной, промышленной продукции.

Говоря о прогрессивной организации жилья, следует напомнить, что она была отнюдь не массовой, специальное проектирование интерьера и его убранства было доступно лишь немногим. Подчеркнутая индивидуальность, а иногда и надуманность, претенциозность не позволяли распространить найденные решения за пределы определенного сословного круга.

В то же самое время принципиальный пересмотр отношения к оформлению человеческого жилища создавал очень много предпосылок для будущего. Жилое пространство модерна было этапом поисков структуры и образа нового жилища. Непосредственно проблемами массовой промышленной продукции мастера модерна не занимались, их мало интересовали конструктивные новшества. В итоге, несмотря на бесспорную ценность ансамблей и отдельных вещей, на множество талантливых и остроумных находок, индивидуальность решений, как высший критерий оценки, ограничивала достижения модерна.

Но время шло, и чисто экономические факторы неуклонно вели к зарождению пока ещё непрофессионального дизайнерского проектирования. Показательно в этом смысле победоносное «шествие» так называемого венского стула «тонет», названного по имени изобретателя особого рода технологии изготовления стула, мастера, а впоследствии фабриканта — Тонет. Он наладил массовый выпуск деревянной мебели из нескольких типов элементов. Его кресла, стулья, шезлонги, дешевые, легкие, прочные, завоевали буквально мировое признание.

Всё более и более распространявшиеся автомобили, проектировавшиеся, как правило, инженерами, стали постепенно изменять свой облик и превращаться из некоего подобия кареты или экипажа в наделенную своей специфической формой машину. Её кузов сужался и одновременно удлинялся вдоль продольной оси для того, чтобы уменьшить сопротивление воздуха при передвижении.

Активно вторгались в быт всё новые и новые предметы: телефон, граммофон и разного рода электрические приборы. Инженеры, промышленники на ощупь искали формы этих совершенно новых, не знавших традиции предметов.

В результате на рубеже века в мире машин ещё господствовал очень неопределенный стиль или, вернее, отсутствовал какой-либо стиль. Правда, в некоторых деталях ощущался всё-таки привкус стиля модерн, но это никак не шло дальше поверхностной стилизации.

«Веркбунд» и первый дизайнер Петер Беренс

В одной из самых развитых стран Европы — Германии в 1907 году был основан производственный союз «Веркбунд», объединявший промышленников, архитекторов, художников, коммерсантов. Они руководствовались пониманием того, что без органической увязки экономических и эстетических требований промышленного производства, технологии победить на международном рынке сбыта Германия не может. Основатель «Веркбунда» — архитектор Герман Мутезиус оставался до 1914 года президентом этого общества.

«Веркбунд» с самого начала своего существования поставил несколько основных задач:
реорганизацию ремесленного производства на промышленной основе;
создание идеальных образцов для промышленного производства;
борьбу с украшением и орнаментацией.

Петер Беренс. Электрический чайник, 1910 г. Энергосберегающая дуговая лампа, 1917 г.

Дизайн                Программа «Веркбунда» провозглашала: объединение «желает осуществить отбор всех лучших действующих возможностей в искусстве, индустрии, ремесле и торговле. Объединение стремится к охвату всего, что содержится в качественном выполнении и тенденциях промышленного труда».

«Веркбунд» объединил крупнейших представителей творческой интеллигенции Германии. Они, конечно, не могли быть вполне единодушны в своем отношении ко всем проблемам зарождавшегося промышленного искусства.

Максимализм Мутезиуса требовал от вещей безусловной целесообразности, подчинения новым законам формообразования. Мутезиус четко формулирует принцип «эстетического функционализма», согласно которому внешняя форма предмета вытекает из его существа, устройства, технологии, назначения.

Этот же принцип провозгласил за океаном американский архитектор Салливен («форма следует за функцией»). Однако с этим принципом согласны были вовсе не все члены «Веркбунда». Так, Ван де Вельде, оставаясь по натуре художником, усматривал в позиции Мутезиуса опасность для свободы творческих устремлений проектировщика и ущемление его индивидуальности. Вместе с тем Ван де Вельде, прославившийся в недавнем прошлом на весь мир как мастер изысканного модерна, стал признавать простоту и целесообразность необходимым качеством новой предметной среды. Он не только «преклонил колено» перед машиной, как перед богом будущего, он стал её фетишизировать: «мощная игра её стальных мускулов, руководствуясь красотой, будет творить прекрасное».

Ван де Вельде принадлежит очень важное во всех отношениях высказывание о том, что нельзя относить изобразительное («чистое») искусство к области высокого искусства, а индустриальное к «низшему», второразрядному.

Важнейшим событием в художественно-технической жизни того времени было приглашение Петера Беренса художественным директором Всеобщей электрической компании (AEG), монополизировавшей производство электрических ламп, электроприборов, электромоторов и т. п. на всём западном полушарии. Это не просто слова — с именем этой фирмы была связанна в представлении людей такая массовая продукция, какой не было прежде. Эта продукция не имела прообразов, даже отдаленных. Электричество только ещё входило в жизнь, всё с ним связанное предстало перед людьми впервые.

Продукция AEG была рассчитана в основном на экспорт, и, по мнению промышленников, для её успешного продвижения на мировом рынке, для подавления конкуренции требовалось создать какой-то свой художественныйДизайн интерьеров почерк. Хозяева фирмы интересовала не столько эстетика вещи, сколько задача завоевания мирового рынка. Создание же определенного лица фирмы (архитектурный облик сооружений, шрифт реклам и т. п.) было только одним из средств для достижения этой цели.

П. Беренс пришел на должность «художественного директора» фирмы, имея за плечами большой опыт строительства архитектурных сооружений, проектирования мебели, посуды, текстиля… Нельзя сказать, что его произведения особенно выделялись в общем стиле модерн. Но Беренс был одним из первых проектировщиков промышленных зданий, а в те времена это считалось делом инженеров, а не архитекторов. П. Беренс, авторитетный и властный человек, очень последовательно проводил линию на подчинение разнообразной продукции одному, им предложенному, принципу стилеобразования. Внешняя форма его вещей строилась в основном на повторах нескольких геометрических элементов — шестигранников, кругов, овалов.

Истоками формообразования этих вещей были инженерные, утилитарные формы, гармонизированные и приведенные к определенному ритму и пропорциям. Никаких традиционных форм, никакой орнаментации — таковы были особенности художественной палитры П. Беренса. Практическая работа П. Беренса имела огромное значение для формирования нового вида деятельности — художественного конструирования и нашла много последователей как в самой Германии, так и за рубежом. Недаром многие считают его первым дизайнером в настоящем смысле этого слова.

Теоретическая и практическая деятельность «Веркбунда» и зарождавшегося в других странах движения за упорядочение и эстетизацию промышленной продукции были прерваны разразившейся в 1914 году первой мировой войной. Лишь после её окончания проблема вновь встала перед обществом. 

                                                                                                                                                                                                                      Петер Беренс. Зала, 1911 г.



«Баухауз»— первая школа художественного конструирования

                              В 1919 году в небольшом германском городе Веймаре был создан «Баухауз» (буквально «Строительный дом»), первое учебное заведение, призванное готовить художников для работы в промышленности. Школа, по мнению её организаторов, должна была выпускать всесторонне развитых людей, которые сочетали бы в себе художественные, духовные и творческие возможности. Прежние художественные школы не выходили за пределы ремесленного производства. Во главе «Баухауза» стал его организатор, прогрессивный немецкий архитектор Вальтер Гропиус, ученик Петера Беренса. В короткое время «Баухауз» стал подлинным методическим центром в области дизайна. В числе его профессоров были крупнейшие деятели культуры начала XX столетия архитекторы Мис ван дер Роэ, Ганнес Мейер, Марсель Брейер, художники Василий Кандинский, Пауль Клее, Лионель Фенингер, Пит Мондриан.

Начало деятельности «Баухауза» проходило под влиянием утопических идей о возможности переустройства общества путём создания гармонической предметной среды. Архитектура рассматривалась как «прообраз социальной согласованности», признавалась началом, объединяющим искусство, ремесло и технику.
 
Вальтер Гропиус. Фрагмент интерьера квартиры, 1923 г.

Дизайн           Студенты с первого курса занимались по определенной специализации (керамика, мебель, текстиль и т. п.). Обучение разделялось на техническую подготовку (Werkleehre) и художественную подготовку (Kunstleehre). Занятия ремеслом в мастерской института считалось необходимым для будущего дизайнера, потому что, только изготовляя образец (или эталон), студент мог ощутить предмет как некоторую целостность и, выполняя эту работу, контролировать себя. Минуя непосредственное общение с предметом, будущий художник-конструктор мог стать жертвой одностороннего ограниченного «машинизма», поскольку современное производство делит процесс создания вещи на разобщенные операции. Но, в отличие от традиционного ремесленного училища, студент «Баухауза» работал не над единичным предметом, а над эталоном для промышленного производства.
            Не приходится говорить о том, что изделия «Баухауза» несли на себе ощутимый отпечаток живописи, графики и скульптуры 20-х годов с характерным для того времени увлечением кубизмом, разложением общей формы предмета на составляющие её геометрические формы. Образцы, выполненные в стенах школы, отличает энергичный ритм линий и пятен, чистый геометризм предметов из дерева и металла. Чайники, например, могли быть скомпонованы из шара, усеченного конуса, полукружия, а в другом варианте — из полукружия, полусферы и цилиндров. Все переходы от одной формы к другой предельно обнажены, нигде нельзя найти желания их смягчить, всё это подчеркнуто контрастно и заострено. Текучесть силуэта можно проследить в изделиях из керамики, но это выражение свойств материала — обожженной глины. Какими аморфными показались бы по сравнению с ними предметы времен модерна! Но основная разница между ними даже не в сопоставлении энергии баухаузовских вещей с нарочитой вялостью модерна. «Баухауз» искал конструктивность вещи, подчеркивал её, выявлял, а иногда и утрировал там, где, казалось бы, её нелегко было найти (в посуде, например).

Напряженные поиски новых конструктивных решений подчас неожиданных и смелых, особенно характерны были в мебельном производстве: в «Баухаузе» родились многие схемы, сделавшие подлинную революцию (деревянные кресла Ритфельда, сиденья на металлической основе Марселя Брейера и мн. др.). Техническая подготовка студентов подкреплялась изучением станков, технологии обработки металла и других материалов. Вообще изучению материалов придавалось исключительно большое значение, т. к. правдивость использования того или другого материала была одной из основ эстетической программы «Баухауза». Новаторским был и сам принцип художественной подготовки. В прежних школах обучение живописи, рисунку, скульптуре по давней традиции носило пассивный характер и освоение мастерства происходило в процессе, почти исключавшем анализ натуры.

         «Баухауз» считал, что одного только усвоения мастерства недостаточно для того, чтобы привлечь пластические искусства на службу промышленности. Поэтому, кроме обычных натурных зарисовок, технического рисования, на всех курсах шло беспрерывное экспериментирование, в процессе которого студенты изучали закономерности ритма, гармонии, пропорции (как в музыке изучается контрапункт, гармония, инструментовка). Студенты овладевали всеми тонкостями восприятия, формообразования и цветосочетания. «Баухауз» стал подлинной лабораторией архитектуры и проектирования промышленных изделий.  Очень интересна эволюция «Баухауза».

Основанный путём объединения Веймарской академии художеств и школы Ван де Вельде, он первое время продолжал некоторые их традиции. Со временем влияние предшественников было утрачено. Важным в этом плане было постепенное упразднение таких «рукотворных», ремесленных специальностей, как скульптура, керамика, живопись на стекле, и большее приближение к требованиям промышленности, жизни. Вместо резной мебели из стен «Баухауза» стали выходить модели для массового изготовления, в частности образцы сидений М. Брейера. Важной вехой в истории «Баухауза» был переезд училища из тихого патриархального Веймара в промышленный город Дессау.

Здесь по проекту самого Гропиуса было построено замечательное, вошедшее в золотой фонд мировой архитектуры специальное учебное здание, объединяющее учебные аудитории, мастерские, общежитие студентов, квартиры профессоров. Это здание было во всех отношениях манифестом новой архитектуры — разумной и функциональной.Внутреннее оборудование квартиры самого Гропиуса, спроектированного им самим совместно с Брейером, по своей демократической основе было моделью прогрессивного жилища будущего. Оно отличалось удивительной скромностью, удобствами и во многом предвосхитило основные тенденции построения бытового пространства с его простором, обилием воздуха, отсутствием корпусной мебели.

Примечательно не только общее решение, но и отдельные детали интерьера — светильники, блоки кухонной мебели и мн. др. На факультете металла проектировались образцы для местной фабрики; созданные в институте образцы обоев и обивочных тканей служили основой для фабричного производства массовой продукции.

         В последние годы существования «Баухауза», когда во главе его стал коммунист Ганнес Мейер, особенно повысилась теоретическая подготовка студентов. Для изучения запросов массового потребителя, для того чтобы знать его нужды, постичь его вкусы, изучалась социология и экономика. Чтобы понять процесс производства, студенты должны были пройти непосредственно все его этапы. Такой метод обучения позволял им всесторонне освоить воздействие внешней формы предмета, особенности восприятия формы, фактуры, цвета, познакомится с оптикой, цветоведением, физиологией.

Время, когда художник мог рассчитывать только на интуицию и личный опыт, как считали руководителя «Баухауза», ушло безвозвратно; студент формировался как всесторонне развитая творческая личность. Прогрессивность «Баухауза», передовые взгляды его профессуры, открытая солидарность с Советским Союзом вызывали недовольство местных властей. В 1930 году Мейер отстраняется от руководства институтом и уезжает в Советскую Россию вместе с группой архитекторов. Во главе «Баухауза» становится замечательный архитектор Мис ван дер Роэ, но существовать «Баухаузу» остается недолго.

Сразу после приходя нацистов к власти в 1933 году он ликвидируется. Большинство руководителей «Баухауза», в том числе Гропиус, Мис ван дер Роэ, Моголи-Надь, навсегда уезжают из страны.
Значение «Баухауза» трудно переоценить. Он не только был примером организации обучения дизайнеров, но и подлинной научной лабораторией архитектуры и художественного конструирования. Методические разработки в области художественного восприятия, формообразования, цветоведения легли в основу многих теоретических трудов и не потеряли до сих пор своей научной ценности.

Зарождение дизайна в Советском Союзе

         Первое десятилетие существования Советского государства оставило нам богатое своими достижениями и противоречиями творческое наследие, отразившее поиски нового, современного и созвучного своей эпохе художественного освоения действительности. Созданные в те годы эстетические ценности, при всей их неоднозначности, спорности, останутся в истории нашей социалистической культуры. Не менее примечательно и то, что революция создала социальные предпосылки художественного конструирования в те годы, когда наша промышленность, как и всё народное хозяйство, были разорены империалистической и гражданской войнами.

Вопрос о создании предметной среды, отвечающей новым социальным идеалам, и внедрении художественного творчества в производство был поставлен в общегосударственном масштабе уже в 1918 году. При отделе изобразительных искусств Наркомпроса был организован подотдел художественной промышленности, а в составе научно-технического отдела Высшего совета народного хозяйства была создана художественно-производственная комиссия, куда наряду с художниками входили руководящие и инженерно-технические работники производства. В опубликованной этой комиссией декларации, в частности, говорилось, что она «разрабатывает и согласует различные мероприятия по художественной части во всех производственных отделах ВСНХ… руководит художественной стороной строительства… организует повсеместно художественный надзор…

Её ведению подлежит художественная часть всех производств» и т. д. Далее в декларации говорилось, что «народный быт во всех своих проявлениях должен радовать глаз; во всём должен проявляться целесообразный комфорт; нужно украсить отдых трудящегося человека и дать ему уютный домашний очаг». Вскоре был поставлен вопрос и о подготовке специальных художников с техническим уклоном. Постановлением Совнаркома за подписью В. И. Ленина, опубликованным 25 декабря 1920 года, были созданы Московские государственные высшие художественно-технические мастерские (сокращенно ВХУТЕМАС). Это должно было быть специальное высшее учебное заведение, имеющее целью подготовку «художников-мастеров высшей квалификации для промышленности». Образовался ВХУТЕМАС первоначально в результате слияния бывшего Строгановского училища и бывшего Училища живописи, ваяния и зодчества. В 1926 году ВХУТЕМАС был преобразован в институт (ВХУТЕИН), который просуществовал до 1930 года.

         В новом учебном заведении художественное творчество трактовали как широкую сферу, включавшую и создание произведений искусства, и художественно ценных предметов быта и техники. Программа обучения нащупывалась довольно быстро. Более или менее окончательно методика обучения отработалась к 1922–1923 годам, хотя дисциплины художественного и технического циклов часто вступали в противоречие, их соотношение менялось, что приводило к известной изоляции их друг от друга. Всё это можно понять — создавалась новая специальность.

        Первые два года обучения, где студенты получали общехудожественное образование, были названы основным отделением. В процессе формирования этого отделения было сделано немало ценных методических находок. Этот курс, наряду с вводным курсом «Баухауза», по существу, предвосхитил все вводные курсы современных дизайнерских школ. Руководители ВХУТЕМАСа — ВХУТЕИНа рассматривали подготовку художника-производственника как синтетическую задачу воспитания всесторонне и гармонично развитого работника нового общества. Факультеты металло- и деревообработки делали очень большую работу, прокладывая путь будущему дизайну. Возглавлявший металлофакультет А. Родченко писал: «Поставил перед собой задачу выпустить конструктора для нашей промышленности по художественно-технической обработке металла, вплоть до внутреннего оборудования автомобиля и аэроплана: конструктора-художника с творческой инициативой и технически подготовленного».

Это, по существу, уже была программа подготовки первых советских дизайнеров. Темы студенческих курсовых проектов были разнообразны: киоски, трансформирующаяся мебель, мелкие бытовые предметы (лампы, пепельницы, посуда и т. п.). Для реализации учебных программ были организованы производственные мастерские, которые мыслились как художественно-конструкторский центр, где могут выполняться любые задания — от архитектурных макетов до костюма. При ВХУТЕМАСе и ВХУТЕИНе работали и научно-исследовательские лаборатории, которые ставили своей целью создание действительно научно обоснованного преподавания и исследования природы художественных дисциплин.  В 1925 году на Международной выставке декоративного искусства и промышленности в Париже ВХУТЕМАС был отмечен Почетным дипломом за новый аналитический метод, программы и учебно-экспериментальные работы студентов. Советский научно-учебный центр получил международное признание наряду с «Баухаузом».

Целый отряд архитекторов, искусствоведов и художников поставил перед собой цель — слияние своего искусства с новой жизнью, видел целью развития искусства вхождение его в промышленное производство, в «делание вещей». Их называли «производственниками». Несмотря на искреннее желание включиться в производственную жизнь и принести народу конкретную пользу, они стояли очень далеко от реальных задач производства того времени. Реальные задачи 1919–1920 годов казались им крайне мелкими, их влекли довольно туманно осознаваемые ими идеалы будущего коммунистического общества, общества всеобщего братства. Они считали, что старую культуру надо полностью разрушить и на её развалинах построить совершенно новую, коллективистскую культуру всемирной коммуны.

Одними из наиболее интересных представителей этого нового течения в искусстве были В. Татлин, А. Родченко, Л. Попова.

В. Татлин (1885–1953) был мастером самого широкого творческого охвата: живописцем, театральным художником, архитектором и изобретателем. Ещё до революции, в середине 1910-х годов, он возглавил новое течение в искусстве, получившее название «конструктивизм». Главная идея этого течения — создание искусства будущего — завтрашнего и даже послезавтрашнего дня. Этот человек не только умел мечтать. Он мог своими руками сделать превосходную бандуру, спроектировать невиданной конструкции металлический стул, сконструировать орнитоптер для полета человека с помощью мускульной силы, который и был назван автором «Летатлин», и создать проект и модель ажурного металлического памятника III Интернационалу.

Владимир Татлин. «Восточный» фасад Памятника III Интернационалу, 1920 г.
 
Дизайн             Этот последний проект восхищает и сегодня смелостью и грандиозностью своего замысла. В созданных в двадцатые годы образцах прозодежды, посуды, мебели Татлин шел далеко впереди своего времени. Многие изделия художника и сегодня выглядят так, как будто бы были спроектированы ещё вчера.
В «Летатлине» предвосхищены закономерности возникшей через много лет бионики, науки, связавшей биологию с техникой.
А. Родченко (1891–1956) также можно считать одним из признанных пионеров нового вида творчества — дизайна. От многочисленных экспериментов с отвлечёнными пространственно-конструктивными формами он постепенно перешел к конструированию реальных вещей. С увлечением работал он в области агитплаката и рекламы вместе с Маяковским.

            Дизайнерские разработки Родченко показывают, что он уделял большое внимание вопросам художественного формообразования, которое рассматривал в тесной связи с социально-этической ролью вещи в новом обществе. В 1925 году он разработал комплексное оборудование для рабочего клуба. Простота форм была здесь как бы новым эстетическим идеалом, противопоставлявшимся буржуазной роскоши. В оборудование входили, кроме мебели и осветительных приборов, складная трибуна, стенка-экран для экспонирования иллюстративного материала, уголок Ленина, установка для стенной газеты и многое другое. Почти все эти вещи были построены на «движущемся» принципе, который позволял «развернуть предмет в его работе на большую площадь и компактно сложить его по окончании работы». Широко использовались приемы трансформации (один предмет легко мог быть превращен в другой: диван превращался в парту, кресло — в кровать и т. д.).
            А. Родченко внедрял в жизнь новые принципы организации предметной среды. Когда это не удавалось в реальной жизни, он свои идеи проводил в кино или на театральной сцене.  
                                                                                                                                         Александр Родченко. Фрагмент интерьера Клуба рабочих, 1925 гМир дизайна.

Л. Попова (1889–1924) одной из первых была названа художником-конструктором. В год её смерти в нашей печати констатировалось, что художница «пробила брешь в той китайской стене, которая существовала между промышленностью и искусством». Л. Попова была, по существу, одним из самых первых советских дизайнеров, пришедших непосредственно на производство, на фабрику. Там она создавала совершенно новые рисунки тканей и рациональные модели платьев из этих тканей. Выход к созданию реальных вещей был подготовлен многолетним экспериментированием в области цвета, формы, материала. Однако реальные контакты Л. Поповой с производством тех лет налаживались с огромными трудностями. Поэтому для нее, как и для других «производственников», главным экспериментальным полем оказывался театр, где перекрещивался опыт станковой живописи, архитектуры, костюма.

Уже в первые послереволюционные годы В. Татлин, А. Родченко, Л. Попова, а также Л. Лисицкий, братья Веснины и многие другие художники и архитекторы пытались заложить основы новой, социалистической эстетической культуры. Эти люди, воспитанные в условиях старой России, борясь за новое, должны были прежде всего преодолевать свои унаследованные от старого мира предрассудки. Это было нелегко, их борьба была подвигом. Прогрессивным в их деятельности было стремление создавать нечто новое, предугадывать и плодотворно мечтать о том, что должно и может быть. Они проявляли решимость встать в ряды тех, кто связал свою судьбу с судьбой нарождающегося нового мира, и сделать всё, что было по их силам и пониманию, чтобы предметное окружение, в котором будет протекать жизнь освобождённого человека, было красивым и гармоничным.
Братья Веснины. Дворец труда, 1922 г.Мир дизайна 
 

                        Мужество и социальный оптимизм этих энтузиастов и пытливых искателей нового тем более достойны удивления, поскольку их деятельность проходила в условиях почти полного хозяйственного разорения страны. То, что они могли дать обществу реально полезного — проекты совершенной мебели или одежды, в то время было не нужно: всё это почти не производилось. Более же сложные производства этим художникам были недоступны — они не были технически подготовлены. Резкий разрыв между мечтами, теоретическими устремлениями «производственников» и насущными конкретными задачами, стоявшими перед новым обществом, в конце концов привел к упадку этого течения. Но хотя теории их были подчас беспочвенны и утопичны, их деятельность не прошла бесследно — она внесла в советскую художественную культуру дух истинного новаторства. Параллельно художникам-«производственникам» работали производственники в полном смысле этого слова инженеры-конструкторы, которые в той или иной мере решали реальные вопросы проектирования вещей. Это было как бы другое течение, которое впоследствии вылилось в советский дизайн. Новая Россия располагала хоть и немногочисленными, но широко образованными и талантливыми инженерными кадрами, которые уже на заре XX века по-своему решали вопросы эстетики и формообразования. В 1906 году инженер П. Страхов выпустил книгу «Эстетические задачи техники». Инженер В. Шухов создавал удивительные по легкости и изяществу ажурные металлические конструкции. Первые работы этих и других инженеров в советское время уже обладали определенной эстетической выразительностью, как, например, известная радиобашня Шухова на Шаболовке в Москве.  
                                Индустрия дизайна                                                                                                                                                                                   Владимир Шухов. Радиобашня, 1919 г.
                                                                                                                                                                                        
                                                   В 1920 году был создан первый русский трактор инженера Я. Мамина. Конструкция его была предельно проста, управление отличалось исключительной легкостью, любой малограмотный крестьянин мог быстро им овладеть. В 1924 году именно в Советской России впервые был создан инженером Я. Гаккелем тепловоз. Накрытый общим «кожухом», он внешне радикально отличался от паровоза и послужил прообразом будущих локомотивов и автобусов с их обтекаемой формой. Но, самое главное, работа машиниста здесь протекала в совсем иных условиях, нежели на паровозе,— кабина была закрытой, теплой, изолированной от шума, с прекрасным обзором.
            В двадцатые же годы наметилось и рождение научного дизайна. Среди исследований этого направления наиболее интересной была работа Н. Бернштейна, предложившего совершенно новую компоновку рабочего места водителя трамвая, которая удовлетворяла многим физиологическим и психологическим требованиям. Но и этот инженерный дизайн двадцатых годов, по существу, разделил судьбу дизайна художников-«производственников». Это и понятно — промышленность, народное хозяйство только становились на ноги, массового или даже серийного выпуска изделий почти не было, изделия удавалось выпускать либо только единицами, либо они вообще оставались в чертежах.

Но нашим инженерам было свойственно то же качество, что и художникам-«производственникам»,— оригинальность мысли, смелость решения, изобретательность. С помощью старого, примитивного оборудования, иной раз буквально из бросовых, никому не нужных материалов они создавали вещи, удивлявшие всех остроумием и простотой конструкции. Таким образом, двадцатые годы условно можно назвать временем единого, «уникального дизайна», временем отдельных смелых, дизайнерских по своему существу, разработок, хотя осознание этого явления и сам этот термин пришли уже гораздо позже.

Позднее, в тридцатых годах, наметились заметные сдвиги в области нарастающего дизайнерского проектирования, перестройка его в расчете на массовое производство. Наиболее заметно это было в тех областях, в которых технический уровень был относительно высоким. К таким областям в первую очередь относились железные дороги, бывшие и до революции одними из лучших в мире. Были созданы новые типы паровозов, тепловозов, электровозов.
           Особенно значительным событием в развитии советского дизайна было создание прославленного Московского метрополитена, который с самого начала его проектирования и сооружения мыслился как целостный архитектурно-транспортный комплекс. Архитекторы тут практически превратились в дизайнеров, решая не только архитектуру станций, но и архитектуру вагонов, и шрифт надписей, и форму эскалаторов, и местоположение проектируемых станций, и их увязку с наземным транспортом.Метрополитен решался как система, обеспечивающая невиданный до того комфорт подземным пассажирам. Московское метро с его удобными вагонами, светлыми и красивыми залами станций, в которых не ощущалось никакой «подземности», оказал несомненное воздействие на все другие виды городского транспорта.

Сразу стало видно, насколько некрасивыми и неудобными были трамваи и автобусы. Вскоре (вторая половина тридцатых годов) появились первые комфортабельные вагоны трамваев и троллейбусов, где по примеру вагонов метро были внедрены автоматические двери, мягкие сиденья и т. п.                                                                                                                                                                                                                                                                                               Но в конце тридцатых годов в транспортном дизайне, вслед за тогдашней архитектурой, явно наметилась тенденция к украшательству. Так, создатели электровоза «ПБ» украсили его лобовую часть огромной рельефной звездой и двумя профильными барельефными портретами. Дымоотбойные щитки по обеим сторонам котла у нового паровоза серии «К—Т» были сделаны наподобие развевающихся знамен. В этом сказалось стихийно пробуждавшееся в молодых инженерах желание сделать красивыми создаваемые ими машины. Но эти работы показали, что действительного представления о красоте в настоящем смысле этого слова они ещё не имели.  

В 1933 году по кольцевой деревянной эстакаде в Москве в Центральном парке культуры и отдыха имени М. Горького прошла модель «аэропоезда», развивавшая скорость до 120 км в час,— скорость была рекордной для того времени. Своей обтекаемой формой «аэропоезд» был похож на летательный аппарат, но прямого отношения к авиации он не имел: седлообразный вагон двигался по рельсу. Тяга создавалась двумя воздушными винтами, а в перспективе мыслилось даже применение реактивных двигателей. Это созданное инженером С. Вальднером подлинно скоростное устройство несколько напоминало дирижабль, который в те времена был идеалом обтекаемой аэродинамической формы. Дирижабль символизировал новую технику, и не случайно интереснейший архитектор-фантаст Иван Леонидов на своих проектах Дворцов культуры рисовал именно дирижабли рядом со своими строениями из металла и стекла.

Иван Леонидов. Типография газеты «Известия», 1926 гИндустрия дизайна.
                        Индустрия дизайна                                                                                    Локомотив «ИС», 1926 г. 
 
 

                        Дирижаблестроение в нашей стране было и реальностью. Архитектор А. И. Зайцев, рассказывая о том, как строился громадный дирижабль «Москва», для которого он проектировал интерьер гондолы, отмечает подлинно дизайнерский подход к этой работе. Кресла для пассажирского отсека делались из легких алюминиевых трубок с поролоновыми сиденьями — новинкой в то время. Разрабатывались оригинальные светильники, посуда, столовые приборы для салона. На каждом предмете должна была быть эмблема дирижабля. В интерьере было продумано всё, начиная от автоматического включения света до отделки стен и пола, сделанного из пропитанных синтетической смолой тонких деревянных пластин. Создавался подлинный ансамбль корабля Будущего. В тридцатые годы — время всемерной поэтизации воздушных кораблей и скоростей — идеи обтекаемости стали проникать в транспортную технику. Это отразилось и в новом облике автомобилей, троллейбусов и даже паровозов (выпущенном в середине 30-х годов мощном локомотиве «ИС», например). Мягкие, плавные формы улучшили аэродинамические качества машин, позволили увеличить скорость. В конце тридцатых годов технический прогресс нашей промышленности позволил создать собственные модели автомобилей. Чем они характерны? Крылья были поглощены корпусом, фары утоплены, исчезли подножки, машины приобрели обтекаемую, каплевидную форму. Таким был автомобиль «Победа», окончательно отработанный художником В. Самойловым в 1943 году. Для того времени это было новым словом.
          Индустрия дизайна                                                                                                                                                                  Дирижабль 

 
        В конце тридцатых годов дизайн стал проникать и в область культурно-бытовых изделий: художники участвовали в проектировании первого советского дискового телефонного аппарата, радиоприемника, осветительной аппаратуры, мебели. Дальнейшему продвижению этих интересных работ помешало приближение второй мировой войны. Параллельно созданию удачных новинок в серийной, массовой промышленности велись и научные изыскания в области художественного конструирования. К ним можно отнести исследование компоновки грузовой машины: расположение органов управления, определение оптимальной высоты сиденья, его наклона, высоты лобового стекла и т. п. Нащупывались пути новой науки — эргономики. Велись теоретические разработки и в области дизайнерского проектирования в судостроении и автомобильном кузовостроении. Исследования, охватившие широкий круг вопросов, проводил Ю. Долматовский. Он, в частности, рассматривал вопрос использования в технике форм живой природы, чем впоследствии занялась специальная наука — бионика. Конечно, эта исследовательская работа носила большей частью прикладной, практический характер, была направлена на решение конкретных частных вопросов. Дизайнерское движение рождалось разрозненно и стихийно. Условий для создания настоящей, обобщенной научной теории не было, а отсутствие теории не позволяло вооружить дизайнеров перспективой, целенаправленно организовать работу. Разумеется, в тридцатые годы было очень мало людей, профиль работы которых приближался к дизайнерскому. Условия их работы были трудными, их часто не понимали, результаты их трудов, рекомендации отвергались.
 
 
                                                                                                                                                                                Автомобиль ГАЗ М-20 «Победа», 1943 г
Индустрия дизайна
                                             Художественное конструирование развивалось лишь благодаря энтузиазму отдельных архитекторов, художников и инженеров. Но, в общем, время брало свое, и тридцатые годы явились периодом перехода от единичного дизайна к дизайну массовому. В послевоенные годы дизайн всё больше стал внедряться в проектирование предметной среды. Появились специальные дизайнерские организации. Начинался новый период — период организованного дизайна. Заметную роль в этом сыграло созданное в декабре 1945 года при Наркомате транспортного машиностроения специальное Архитектурно-художественное бюро (АХБ). Целью этого бюро была разработка проектов внутренней и наружной отделки пассажирских вагонов.

Архитектурно-художественное бюро быстро показало свою эффективность, создав отличные образцы интерьеров пассажирских вагонов, куда было внесено много остроумных новшеств, делавших вагон несравненно красивее и дававших пассажирам максимум комфорта. Были построены макеты фрагмента вагона по проекту бюро и по проекту инженеров-производственников. Превосходство первого макета было абсолютным. Мы и сегодня ездим в вагонах, построенных по этому проекту с незначительными изменениями. Очень интересные предложения, ломавшие устаревшие представления и традиции, были сделаны АХБ и в области судостроения.

                 Работа АХБ была направлена не только на решение чисто практических вопросов, здесь разрабатывалась методика сотрудничества художников-архитекторов и конструкторов. В ходе этого сотрудничества была внедрена в практику проверка проектов на макетах в натуральную величину и из натуральных материалов. Была доказана целесообразность работы проектировщика-художника с опережением работы конструктора. Польза художественного конструирования и его превосходство над традиционным, чисто инженерным, стали вполне очевидными. Идеи, которые развивало АХБ, дали впоследствии плодотворные побеги. Во многих отраслях промышленности и народного хозяйства стали создаваться подобные организации. 

                 В 1962 году вышло постановление правительства «Об улучшении качества продукции машиностроения и товаров культурно-бытового назначения путём внедрения методов Художественного конструирования». Это постановление сыграло большую роль в развитии отечественного дизайна. Был положен конец дизайну единичному, полукустарному, полупризнанному, начался период организованного дизайна, который уже не может идти ни в какое сравнение по темпам и размаху с тем, что делалось в 20–30-х годах.



«Те, кто влюбляется в практику без науки, подобны кормчим, входящим в плаванье без руля или компаса, ибо они никогда не могут быть уверены, куда идут.»
                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                              Леонардо да Винчи
 

На чем основывается дизайнерское проектирование                                                                               
Как мы воспринимаем и оцениваем предметный мир


Мы окружены миром вещей, мы пользуемся ими, мы включаем их в орбиту наших представлений и интересов. Но следует считаться с тем, что наше восприятие избирательно. Многие люди равнодушны к эстетике вещей и больше интересуются их пользой, прочностью, надежностью, удобством и т. п. Люди, даже наделенные восприимчивостью, чуткостью к красоте, со временем, «присматриваются» к вещи и перестают замечать её как объект эстетического переживания. Отношение к предмету зависит не только от объективных качеств последнего, но и от нашей внутренней установки, предрасположенности.

Большое значение имеет состояние человека в данный момент, созерцательно ли он настроен или нет. Он может просто не замечать окружающее его, может только охватить взглядом, а может и разглядывать и оценивать детали, частности. В театральном искусстве, например, есть прием «отчуждения», когда предмет, герой, событие даются в неожиданном ракурсе, в нетривиальной, необычной ситуации для того, чтобы обострить, активизировать таким образом восприятие зрителя.

Существует этот прием и в литературе. Направлять, обострять восприятие человека можно при показе предмета на витрине или на выставке. Однако, как правило, мы воспринимаем предметное окружение в условиях повседневной, будничной жизни. Здесь только случайность может натолкнуть на необычный аспект. Известный дизайнер Нельсон рассказывает, как он, очутившись на полу в своей комнате, увидел её снизу и вдруг попал в незнакомый ему интересный мир, пространство, полное вертикалей, в «лес ножек». В бесконечно многообразном предметном мире столько видов, групп, типов предметов, что трудно уловить все возможные соотношения между функциональной и эстетической их ценностью. (А зачастую учитывается и социально-престижная ценность.) В некоторых предметах важнее практическая сторона, в других — эстетическая. У выходной, парадной одежды, например, функциональная сторона по всей значимости сравнительно ниже, чем у одежды производственного назначения.

В наше время, по сравнению с прошлым, практическая ценность вещи становится не столь значимой, первостепенной, чем эстетическая. Теперь уже не говорят: «Это из очень прочного сукна», чаще можно услышать совсем другие характеристики — «изящные туфли», «элегантное пальто» и т. д. Так или иначе всякое общение с предметом связано с его оценкой. Оценка может быть функциональной, эстетической, социально престижной. Функциональная оценка бытовых вещей у нас не вызывает затруднений.

Мы в большинстве случаев знаем, как этими вещами пользоваться, мы можем их сравнивать с аналогичными. Для этого достаточно простого человеческого опыта. Функциональная оценка производственной среды — дело специалистов, работающих в сфере этого производства. Нас же волнует эстетическая оценка предмета, и здесь всё не так просто. Не имея никакой подготовки, мы можем выразить только свое самое общее отношение к нему. Мы говорим: «Мне это нравится», «Мне это не нравится». Или несколько более категорично: «Это красиво» или «Это некрасиво», «изящно» или «неизящно». Но такие оценки не раскрывают даже самого общего эстетического содержания. Можно попытаться в пределах своих знаний как-то словесно объяснить, почему тот или иной предмет «красив» или «некрасив», например: «Форма этого предмета (пылесоса) какая-то “колючая”» (это суждение о форме), или «Ножки под телевизором уж очень “хлипкие”», или «чересчур яркий цвет мотоцикла».

Но и эти оценки поверхностны и недоказательны. Общую эстетическую оценку мы должны прежде всего расчленить, и только тогда может быть вынесено действительно аргументированное суждение. Человек, занимающийся проектированием предметной среды, добиваясь своей конечной цели — создания красивой вещи, должен в первую очередь знать, что же обуславливает эстетическую ценность данной вещи.

Внешняя форма предмета

Пропорционирование фигуры человека методом «золотого сечения».

Мир дизайна                              Предмет утилитарного назначения характеризуется внешней формой и цветом, так же как произведение скульптуры и живописи. Это не означает, конечно, что он может иметь такое же эмоциональное воздействие на человека.
Рассмотрим прежде всего характеристики формы предмета как таковой, исключив всякое практическое и эстетическое его содержание. Самые простые — это известные нам основные геометрические формы: параллелепипед, призма, цилиндр, конус. Возможны и соединения этих геометрических тел, врезка и пересечение их в разных комбинациях. Огромное число предметов имеет ещё более сложную форму: с очертаниями двоякой кривизны, вхождением внешнего пространства в пределы этого предмета и т. п. Как же описать, обрисовать и оценить внешнюю форму такого предмета? Сказать «широкий цилиндр» или «вытянутый конус» ещё мало: по отношению к чему они «широки» и «вытянуты»?

А как быть с более сложными телами? Для того чтобы просто описать форму предмета, дать словесный эквивалент увиденного, его объективный портрет, нужны какие-то дополнительные признаки, уточняющие это наше общее описание. Попробуем наметить эти основные признаки.
        Форма предмета может быть симметричной и асимметричной.
        Симметрия — известный нам термин. Напомним, что симметрия может быть свойственна не только элементарному предмету, но и предмету, состоящему из нескольких частей. Известно два основных вида симметрии — зеркальная и осевая.

       Фигура человека — типичный пример зеркальной симметрии. Подобного рода симметрия называется зеркальной потому, что относительно средней линии обе половины человеческого тела находятся как бы в зеркальном отражении. Это случай симметрии относительно плоскости, называемой плоскостью симметрии.

       Осевая симметрия характерна равноудаленностью точек относительно оси (а не плоскости, как в первом случае). Симметричная фигура как бы вращается вокруг оси, оставаясь в пределах описывающей её кривой. Пример подобной симметрии можно найти в органическом мире, но ещё больше в предметном, искусственном. В органическом мире — это сосновая шишка, яблоко или орех. Среди искусственных предметов симметричных тел бесконечное множество — это и посуда, и токарные изделия, и архитектурные детали, и т. п.
     Соотношения
                  Любой предмет обладает размерами и реальной величиной. Это абсолютно объективные параметры. Но в самой величине предмета заложена выразительность. Иногда значительная величина в силу своей неуместности превращается в отрицательное качество. Тогда можно услышать выражения вроде «громоздкая мебель».
Каждый предмет характеризуется и своими внутренними соотношениями. Рассматривая его, мы сознательно или подсознательно воспринимаем соотношение этих его величин. В простом геометрическом теле (цилиндре, например) улавливаем соотношение диаметра и высоты. Оценивая фигуру человека, соотносим размер головы с размерами туловища. Мы и говорим: «Это человек с крупной головой», а «этот — высокий», а этот, наоборот, «коротконогий человек».
Наша оценка, связанная с особенностями восприятия, относится как к естественным, так и к искусственным телам. Человеческий глаз сопоставляет величины отдельных частей между собой и по отношению к целому. Рассматривая какой-либо бытовой прибор, светильник например, мы соотносим величину его абажура с высотой стойки или величину абажура со всем прибором.
С понятием «соотношение» тесно связаны понятия контраста и нюанса, или контрастных и нюансных соотношений. Применительно к предметному миру можно любое сравнение (объемов, линейных величин, фактур, цвета) охарактеризовать с точки зрения контрастности или нюансности. Например, пластмассовый колпачок от флакона контрастен по отношению к тулову: этот колпачок непрозрачен, покрыт рифлением, поверхность же флакона гладкая, стекло, из которого он сделан, прозрачное и т. д. Контрастно и соотношение их величин — колпачок ничтожно мал по отношению ко всему корпусу.
Контрастен может быть и сам предмет по отношению к его окружению (так контрастно металлическое блюдо на фоне ворсистого ковра).
Примеры нюансных, сближенных соотношений столь же часты. Здесь степень сходства (или несходства) может быть едва заметна. Пример нюансного отношения можно привести, сравнивая два измерения (величины двух отрезков или объемы двух кубов, допустим).
У сложного многочастного предмета ещё больше сопоставлений по величине, по его пластическому характеру, фактуре, и эти сопоставления могут, естественно, быть также контрастными и нюансными.

Объемно-пространственное строение
Всякий предмет имеет, как известно, три измерения, и соотношение этих трех измерений мы всегда ощущаем. Поэтому объемная характеристика предмета зависит от его основных измерений. Если ширина и высота несравненно больше глубины, то такое строение называется фронтальным. Предмет, обладающий подобным строением, как бы вытянут по фронту. Если же его глубина того же порядка, то такое строение мы называем пространственным, а фигуру с таким строением будем называть пространственной. В этом случае между передней плоскостью и удаленной частью тела есть ощутимое пространство.
Предметы многообразны, и для их характеристики пользуются термином «объемно-пространственное строение». Постараемся пояснить это понятие, сравнивая обыкновенные бытовые предметы: часы, табурет, стакан. Часы — замкнутый объем, цилиндрический, кубический или призматический. Этот объем мы можем легко очертить, почувствовав его замкнутость по отношению к внешнему пространству. Табурет технически элементарнее, но его объемно-пространственная структура сложнее: ножки и сиденье, намечая пределы предмета, как бы охватывают некоторое пространство. Совершенно иное строение стакана: у него есть свое почти замкнутое внутреннее пространство, сообщающееся с внешним лишь с одной стороны.

Материал
Любой предмет выполнен из того или иного материала, различимого в большинстве случаях и известного нам. Только некоторые синтетические продукты и всевозможные заменители могут нас поставить в тупик: по внешнему виду нам не удастся определить, что это за материал и какими свойствами может он обладать. Часто применяются всякого рода покрытия — издавна деревянная резьба, например, покрывалась левкасом, а потом золотилась. Дешевое дерево оклеивалось слоем ценного дерева (фанеровалось) и т. п. Поверхность каждого предмета отличается какими-то своими качествами, она бывает шероховатой или гладкой, полированной или рифленой.
Материал, из которого сделан предмет, может вызывать довольно ощутимые эмоции: несущая след штампа неестественно яркая пластмасса, текстура дерева, зеркальность хромированной поверхности. Может радовать ощущение весомости — бронзового или чугунного подсвечника, прозрачность и хрупкость — стекла. Это особенно чувствуется, когда мы манипулируем предметом или просто его трогаем.

Гармоническая форма и понятие композиции
Итак, мы познакомились с основными признаками, присущими всякому предмету, искусственному или естественному, вне зависимости от его эстетических качеств. Знакомство с этими признаками было необходимо лишь для того, чтобы подойти к основной нашей цели — познанию того, что такое гармоническая форма, каковы её признаки и как она создается.
Найденная художником гармоническая форма предмета обладает рядом необходимых качеств. Она органична и целостна, её части пропорциональны и ритмичны, вся она соразмерна человеку и предметному окружению, пластична, цвет её радует глаз.
           Гармоничная форма создается по законам красоты. Это общепринятое определение условно: в искусстве не существует законов, подобных законам математики или физики, а речь может идти лишь о некоторых закономерностях. Процесс создания гармоничного произведения носит название «композиция». 
Под словом «композиция» в дизайне иногда подразумевается качественная оценка, характеризующая завершенное произведение.
Понятие композиции относится в равной степени и к другим видам творчества — живописи и скульптуре, литературе и музыке.
          Но каждый жанр имеет свои, присущие ему особенности. Поэтому и композиция в дизайне имеет свою методику и свою терминологию. Она прежде всего опирается на необходимые качества или свойства дизайнерского произведения. Эти качества или свойства основаны на особенностях восприятия и называются категориями композиции. Мы назовем главные из них:
органичность и целостность формы,
пропорциональность и ритм,
масштабность,
пластичность,
цвет и цветосочетание.
Каждую из категорий мы будем рассматривать как цель, поясняя, при помощи каких средств эта цель достигается.

Органичность и целостность внешней формы
Основной обобщающей категорией композиции следует считать органичность и целостность внешней формы предмета. Слово «органичность» следует понимать не в смысле буквального приближения к живой природе (это бывает довольно редко), а в том смысле, что созданная композиция настолько цельна, что каждая её составляющая естественно входит в целое. Известный советский философ В. Сарабьянов как-то ответил на вопрос, что он считает критерием завершенной композиции: «как аукнется, так и откликнется». В завершенной композиции ничего нельзя изменить без того, чтобы не вызвать изменения целого, без разрушения целого.

Именно в этом смысле завершенная композиция подобна естественному организму: целостна и сплетена во всех своих деталях. В ней ничего нельзя ни прибавить, ни убавить. Завершенность композиции несложного предмета сводится к тому, что весь он решен цельно и воспринимается как естественно созданный. Для примера можно взять форму чайной чашки, в которой можно проследить один какой-нибудь признак, близость к сфере или цилиндру, усеченному конусу или призме.
Если предмет состоит из нескольких частей, то задача сложнее: каждая из них должна нести отзвук целого, соотносится с целым. Когда детали предмета подобны, подобие их объединяет; когда же они контрастны, то объединяющим началом становится контраст. Рассмотрим несложный предмет, у которого целостность достигнута за счет уподобления всех деталей целому (это называют «крупное в малом»).

Наш пример — обычный репродуктор. Его абрис сочетает в себе прямые линии и скругленные углы. Ручка переключения программ и закрывающая динамик сетка строятся таким же образом, т. е. на сочетании прямой и циркульной кривой на углах. Чем значительней предмет, тем больше в нем сопоставлений, тем чаще применяется контраст. Как в музыке, малое произведение всегда однообразнее, чем крупное. Оркестровое произведение несравнимо с фортепьянной сонатой по смене темпов, обилию звукосочетаний инструментов — духовых, струнных, ударных. В мире машин особенно нередки контрастные сочетания форм (у дорожных машин, тракторов и мн. др.). Самый наглядный пример — мотоцикл. Открытые, причудливо изогнутые трубки, ребра, всевозможные механические детали машины обнажены, с ними контрастирует цветная облицовка — блестящая, обтекаемая, гладкая. Здесь единство целого достигается за счет контраста.

               Принадлежность каждой части, детали предмета целому убедительна тогда, когда деталь естественно, органически примыкает к основной массе, телу предмета. Обычно на нем мы различаем как бы некоторую подготовку детали к примыканию. Потребность в том, чтобы определенным образом обозначить примыкание, берет начало из познания естественного мира и основано на многочисленных ассоциациях. Так, например, мы повседневно ощущаем, что рука примыкает к туловищу в суставе, в нашем представлении он как бы соединяет корпус и конечность, служит посредником, и без него немыслимо их органическое соединение. Подобные представления мы проецируем и на искусственные предметы. Для того чтобы сохранить композиционную целостность, иногда прибегают к группировке элементов, или, другими словами, к объединению отдельных деталей в группы. Теоретическое обоснование этого приема несложно.  

Процесс восприятия разделяется, как правило, на два основных этапа: первый из них — анализ, второй — синтез. Сначала человек разглядывает, изучает, затем обобщает, синтезирует. Это происходит мгновенно и, как правило, не осознается человеком. Процесс синтезирования, складывания деталей в нечто общее, целостное доставляет эстетическое удовольствие. Но когда в нас, как в зрителях, созерцающих тот или иной предмет, не возникает побуждения к синтезированию, мы остаемся неудовлетворенными. Ученые определили, что человек может воспринимать одновременно только ограниченное количество элементов (не больше 6–7). Когда их больше, то в сознании происходит объединение их в группы. Созерцая, допустим, пейзаж, поле и кустарник на фоне леса, мы как бы объединяем этот лес в один элемент, полоску поля в другой, кусты в третий. Когда же видим только лес, различаем в нем группы деревьев, а подойдя ещё ближе и рассматривая одно дерево, мы обращаем внимание на отдельные ветви или даже на листья. Таков процесс восприятия, обусловленный самим механизмом освоения и переработки информации человеком. Как картину природы мы воспринимаем и искусственный объект, многофигурный барельеф например. Охватывая его взглядом целиком по всей его протяженности, мы сначала различаем группы. Но, присматриваясь к каждой группе, прочитываем в ней отдельные фигуры, улавливая их взаимосвязь — смысловую и композиционную.

                 Классические барельефы построены на этом, связанном с особенностями нашего восприятия, принципе. Данный принцип сохраняется и при проектировании утилитарных предметов, где много частей и деталей. При игнорировании этого принципа ощущение целостности, органичности может быть утрачено, и мы будем воспринимать пульт, прибор или машину как механический набор элементов. Так часто бывает, когда в проектировании той или иной вещи, прибора, машины не участвует дизайнер. Объединение деталей и их группировка достигается разным путём: группа кнопок или лампочек на приборной доске, например, объединяется окаймлением, цветным контуром или рельефом. Если эти основные группы велики, то внутри них можно наметить более мелкие группы. В землеройной машине дизайнер зрительно объединяет кабину со всеми её деталями, группу двигателя, ковш с зубьями так, чтобы, окидывая взглядом всю машину целиком, мы как бы складывали её основные «куски». На следующем этапе, при приближении к машине, мы уже можем рассматривать отдельные её составные части — детали ковша или детали кабины и прочее. Знакомство со сложным предметом может проходить и в другой последовательности, когда вначале рассматривается какая-то его отдельная, чем-либо примечательная часть, в то время как взгляд ещё не охватил целое.

Важнейшим качеством органичной композиции является соподчиненность её частей. Это качество, разумеется, присуще только сравнительно сложным композициям. Представим себе каждую из составных частей целого как бы «законченной в себе», автономной. В этом случае она уже не будет как-либо связана с другой, соседней частью и выпадет из целого: изделие будет состоять из отдельных самостоятельных элементов, и его целостность будет чисто механической. Классическим примером органической связи частей является позвоночник. Каждый позвонок — как бы нечто законченное, его форма — сама завершенность. И вместе с тем так и хочется приставить один к другому — это предопределено их строением. Почему землеройная машина отличается своей целостностью? Потому что каждая из её частей зрительно нуждается в примыкании к смежной, между ними глубокая внутренняя связь. Попробуем рассмотреть, например, шасси. Оно как бы просит, чтобы его загрузили, поставили сверху некоторый объем. Шасси для этого предназначено, и мы это ощущаем. Также немыслим ковш без несущей его конструкции: сам по себе он не воспринимается как завершенная форма, как часть целого. Снимите мысленно кабину, попытайтесь её рассматривать отдельно — у вас появится потребность поставить её на шасси. Она внутренне связана и с рабочим органом, как бы нацелена на него. И остекленение обычно устроено так, что ориентирует кабину именно в направлении этого рабочего органа. Здесь соподчинению частей машины помогает как бы их внутренний диалог.

               Соподчинение частей композиции связано с симметрией. Ось симметрии (или плоскость симметрии) всегда композиционно объединяет составляющие элементы. Поэтому, если группа деталей абсолютно симметрична, она становится автономной по отношению к целому. Предмет, состоящий из отдельных симметричных групп, зрительно распадается. Подчинение одной какой-либо оси нагляднее всего прослеживается в естественном мире. Взглянув, например, на человеческую фигуру, мы отмечаем, что ни один из членов (рука, нога) не имеет своей оси симметрии, туловище со всеми его частями подчинено только одной плоскости симметрии.
              Соподчиненность может быть поддержана или усилена применением цвета, тона и фактуры: пульт управления, например, окрашен в другой цвет, нежели остальные части машины, а корпус кинокамеры отделен от механизма. Так целое разделяется на объединенные какой-либо общей связью части при помощи цвета или фактуры.

Пропорциональность и ритм

Ле Корбюзье. «Модулор».
Механизм поглощения пропорционирования метрикой.
 
Мир дизайна          Выразительными или гармоничными пропорциями могут обладать как статуя, архитектурное сооружение, книжная обложка, так и объект дизайна. Пропорции — одно из составляющих выразительности объекта, они как-то обозначают его характер. Поэтому пропорционирование, т. е. приведение всех частей и деталей целого в определенный пропорциональный строй, является средством гармонизации. Особенно велика роль пропорций в архитектуре. Постижением наилучших отношений величин, математическим анализом уже существующих памятников, поисками «ключа» к их совершенству занимались такие исследователи, как римский архитектор Витрувий, художники Возрождения Леонардо да Винчи, Альберти, Дюрер и более поздние — Жолтовский, Химбидж, Корбюзье и мн. др. Было установлено, что существует много различных математических соотношений, рациональных и иррациональных, которые были положены в основу пропорций самых замечательных памятников. К наиболее бесспорным относится так называемое золотое сечение. Если выстроить ряд золотого сечения, то соотношение одного отрезка к другому будет иметь постоянную величину. Если взять отрезок за единицу и разделить его в золотом сечении, то больший отрезок будет равен 0,618, а меньший 0,382, и эту операцию (деля меньший отрезок в том же соотношении) можно повторять, получая при этом ряд золотого сечения. Сделать предмет или выстроить красивый дом по уже известному рецепту было всегда заманчиво. Поэтому увлечение найденными пропорциями, возведение их в некоторый вневременной абсолют было довольно распространенным заблуждением и в других видах искусства, монументальной живописи например.В предметном мире пропорции приобретают важную роль, когда человек может их реально воспринять, когда, наблюдая предмет, он действительно соотносит какие-то величины. Мы ощущаем пропорции шкафа или холодильника, соизмеряя их высоту и ширину, величину эмблемы и дверцы. Мы ощущаем величину всего предмета по отношению к среде, в которой он находится, например высоту светильника к высоте стены. 

          В дизайне пропорции складываются обычно в результате корректировки уже определившейся основы. Эта основа обусловлена назначением предмета, технологией его изготовления и проч. Приведем конкретный пример. Мы находим неудовлетворительными пропорции кухонного шкафчика, продиктованные целым рядом практических соображений. Чтобы зрительно изменить эти пропорции, мы расчленяем плоскость на две неравные части и подчеркиваем это разделение контрастным цветосочетанием. Выдвигающийся ящик в верхней части шкафчика служит основой для расчленения плоскости. В другом случае это может быть горизонтальная ручка для открывания дверцы.

Зрительной корректировке пропорций лучше всего поддаются экраны, пульты и другие двухмерные элементы, хотя были попытки пропорционировать даже легковой автомобиль.
Очень близка к понятию пропорций и область ритмических отношений. Ритм — это имеющее внутреннюю закономерность чередование некоторого числа элементов. Понятие ритма у нас связано прежде всего с поэзией, музыкой, танцем. «В медленном ритме», «ритмические движения» — эти словосочетания нам представляются понятными, хотя объяснить это не совсем легко. Воспринимая и сравнивая повторения и интервалы, мы улавливаем их закономерную связь и получаем при этом эстетическое удовлетворение.
Ритм в архитектуре бывает очевидным, зримым: чередование на фасаде здания, например, балконов, простенков, колонн, пилястров может создавать хорошо прочитываемый ритмический ряд. Ритм в дизайнерских произведениях может иметь разную подоснову. На поверхности предмета в заданном ритме могут располагаться детали (тумблеры или кнопки на пульте, иллюминаторы, информационные щиты). Проблема ритма ещё более отчетливо выступает в решении пространственной среды. Ритмическая расстановка мебели или оборудования в интерьере формирует его пространство и оказывает самое решительное влияние на художественный образ. Но здесь не следует забывать, что чередование предметов и соответствующие интервалы в своей основе функциональны и на практике их размеры могут быть только слегка корректированы. 

Ритм касается не только отношения величин или цветовых пятен, но и направлений. Если в композиции господствуют вертикали и горизонтали, то они создают соответствующий ритм направлений. Если к этому прибавить направленную под углом диагональ или линию, то этим самым привносится уже чужеродный мотив, не входящий в общий, уже определившийся ритм. В случае повторения одних и тех же величин образуется так называемый метрический ряд. И здесь, хотя соотношений, по сути дела, нет, может родиться своя выразительность. Простой повтор в силу разных причин находил самое широкое применение в архитектуре: и в греческих храмах, и в римских амфитеатрах с их повторением рядов арок. Современное фабричное производство по своей сути связано с повторами, как и архитектура, которая в значительной степени также стала продуктом промышленного поточного производства. 
Само по себе повторение одинаковых элементов может быть выразительным, как выразительны опоры моста или ряды машин в цеху.

Масштабность

                          Понятие масштабности перешло в дизайн из архитектуры и является важной характеристикой предмета. Оно основано на сопоставлении величины рассматриваемого предмета и наших представлений об этой величине. Оказывается, что произвольно увеличивать или уменьшать изделие, имеющее какой-либо функциональный или художественно-эстетический смысл, нельзя. Человеку свойственно стремление связывать всё создаваемое им с определенной величиной. Отклонение от этого вызывает внутренний протест, а вместе с ним и эстетическую неудовлетворенность. Истоки этого, как считают многие исследователи, в свойственном сознанию человека внутреннем «мериле» величин. Большие организмы, так же как и малые, обладают своими, присущими им особенностями. На основе этого у человека и утвердились определенные представления, отражающие объективную связь между величиной предмета и его строением. Каковы конкретные признаки «масштабности» в природе? Для больших сформировавшихся организмов — это контрастные отношения частей тела (например, отношение величины головы к туловищу). Достаточно сравнить их у ребенка и у взрослого человека, щенка и собаки. У растений может быть различна по своей сложности сама «цепочка» отношений: у молодого дерева она проще (ствол → ветка → лист), в то время как у большого это (ствол → сук → ветка → малая ветка → лист). 
По-видимому, сравнение молодого, растущего, но меньшего со зрелым, большим по своим размерам и породило наше внутреннее «мерило» величин. Мы подсознательно сравниваем кустик и дерево, щенка и собаку, ребенка и взрослого.
Всё это, усвоенное ещё в детстве, переносится нами на мир неодушевленных предметов: по ассоциации, чем острее сопоставления, тем больше величина фигуры. Окружность, например, не имеет нюансов кривизны и поэтому воспринимается меньшей, чем равновеликий овал. Фигура, у которой соотношение частей контрастнее, ассоциируется с большей величиной; там же, где эти соотношения сближены,— с меньшей.
Нам присуще связывать величину, весомость со значительностью содержания, важностью роли. Когда же «значительное» воплощается в небольшие размеры, то это вызывает отрицательные эмоции. Водруженный в центре площади, оповещающий о каком-либо торжестве или празднике, маленький транспарант может вызвать разочарование; значительная идея в данном случае не соответствует реальной величине, замысел противоречит масштабу реального предметного воплощения.
И наконец, масштаб невольно связывается в человеческом сознании с окружением. Один и тот же предмет может показаться громоздким или, напротив, ничтожным в зависимости от окружающего его пространства. Мотоцикл кажется на улице совсем небольшим, но попробуйте поставить его в комнате, и он покажется вам громадным.
Как же добиваются определения нужной, оптимальной масштабности и какими средствами?
Прежде всего — выбором такого размера, который соответствует нашим представлениям и не нарушающего соотношения предмета с человеком или с материальным окружением (предметами, архитектурой) и пространством.
У небольшой колесной машины-пикапа или снегоочистителя, например, отношение основных частей, кабины к кузову, почти 1:1,5. Резко отличается это отношение у большой машины, оно равно 1:3 или даже 1:4. Здесь масштабность той и другой машины выражена пропорциями, но не в результате пропорционирования, а в силу чисто инженерной логики. Моделировка может усилить ощущение правильного масштабного решения. Элементарность формы малой машины подчеркнута тем, что кузов и кабина аналогичны по своей пластике. Им можно придать угловатые или, наоборот, округлые очертания. Тот же подход к решению цветовой гаммы: обе составляющие машину части окрашиваются в один цвет для того, чтобы во всём избежать лишних сопоставлений.
Большое значение имеют так называемые мерители масштаба. Это детали, имеющие «жесткое» функциональное назначение и известную для нас величину. В архитектуре это высота лестничных перил, ступеней, сидений. В колесной машине — высота кабины, всегда рассчитанной на рост человека. Обусловленные размером рук, органы управления машиной также могут подсказать размеры целого и создать ощущение действительного масштаба. Присутствие этих «указателей масштаба» очень важно, оно может дать «ключ» к представлению о величине предмета. Масштабность среды (интерьер, экстерьер) решается в принципе так же, как и масштабность предмета, и основана на соответствии между реальной величиной пространства и его композиционным решением. Дробность или, наоборот, излишняя укрупненность при разбивке парка по отношению к реальному пространству вызывает у зрителя чувство неудовлетворенности. В этом случае можно услышать: «Какое всё игрушечное, неправдоподобное» (при измельченности) или же: «Это претензия на парк Петродворца на клочке земли, где впору только развернуться автомобилю» (при укрупненности). Торговый киоск или небольшой павильон, сделанный в свойственных крупному сооружению монументальных формах, выглядит смешно и претенциозно. 
                         Другая крайность — это излишнее упрощение, которое воспринимается как грубость. Зритель опять не находит соответствия между своими представлениями и предложенной проектировщиками реальностью. К масштабности, однако, не следует относиться как к догме. Преуменьшая или преувеличивая масштаб, проектировщик изменяет художественный облик предмета или среды. Механическим аттракционам, например, присуща нарочитая укрупненность при внешнем уподоблении игрушек. К подобному сочетанию взаимоисключающих начал прибегают как к средству создания необычного, «нереального», масштаба, что и формирует художественный «сказочный» образ. При проектировании рабочей среды пользуются уже другими масштабными соотношениями, не вызывающими ощущение миниатюрности или, наоборот, величия. Всё как бы усредняется, реальный масштаб ощущается через сопричастные человеку предметы — столы, сиденья, стеллажи.

Таким образом, масштабность решается многими средствами и часто влияет на создание художественного образа.

Пластичность

Пластичность, или скульптурность,— свойство любой формы. И то, как «вылеплена» эта форма, может оказать решающее влияние на облик предмета. Поэтому, сохраняя одну и ту же объемно-пространственную структуру, мы имеем ещё много возможностей видоизменять, варьировать эту внешнюю форму. Телефонный аппарат, например, может быть и круглым, и состоящим из плоскостей, «аморфным» и «кристаллическим» — и это при совершенно одинаковом его внутреннем устройстве.
Если взять другой пример — обыкновенный стакан в двух его разновидностях, «граненной» и «гладкой», то мы воспринимаем разницу между этими двумя предметами только за счет того, что сама поверхность в одном случае состоит из граней, в другом же гладкая. Один и тот же объем может быть охвачен контуром из прямых, из различных округлений, всевозможных комбинаций кривых линий. Иногда это обусловлено назначением и имеет практический смысл, иногда же выражает то или иное отношение художника к предмету.

Цвет и цветосочетания

           Иногда мы воспринимаем предмет как цветовое пятно, а уже потом как объем. Цвет и цветовые сочетания могут быть очень активными, а могут быть и нейтральными, могут настораживать или расслаблять. Восприятие цвета в какой-то степени субъективно. Немецкий педагог Иттен проводил исследования среди учащихся художественных школ и установил, что у каждого из молодых людей, которых он проверял, есть свои склонности к какому-нибудь цвету, есть своя излюбленная цветовая гамма. Иттен пытался обосновать это явление, связывая отношение к цвету с психическим состоянием человека. Восприятие цвета у разных людей, в общем, сходно. У цвета есть объективные качества, их нужно знать, чтобы анализировать свои ощущения и пользоваться цветом как средством создания гармонической предметной среды.  «Чистые» (хроматические) цвета спектра можно разделить на теплые (красный, оранжевый, желтый) и холодные (фиолетовый, синий, голубой). Желто-зеленые занимают промежуточное положение между этими двумя группами. Чистыми цветами практически почти не пользуются, к ним добавляют так называемые ахроматические тона (белый, серый, черный). 
Цвет влияет на наше восприятие реального пространства: цвета «теплого» спектра зрительно приближаются. Поэтому плоскости, окрашенные оранжевым или красным, например, кажутся нам ближе, чем равноудаленные плоскости голубого цвета. Тёмные цвета делают предметы зрительно весомее, массивнее, чем светлые. Вместе с тем теплые цвета связываются с большим весом, чем холодные. Окраска влияет и на восприятие величины: светлое пятно на тёмном фоне кажется больше, чем равновеликое ему тёмное. Но не всегда то или иное воздействие цвета можно объяснить чисто физически или физиологически. Отношение к цвету связано с культурной нормой. Существует символика цвета: черный цвет у европейцев — цвет траура, в то время как у японцев цвет траура — белый. Вспомним «белую гвардию», «голубые береты», «черные рубашки». Цвет применяется как код: красным цветом отличают пожарные машины, голубым — воздуховоды, желтым — газовые трубы и т. п. Зеленые, желтые, красные огоньки светофора знают буквально все. Мы воспринимаем цвет, как правило, в сочетании с другими смежными цветами. В результате этого складывается общая, воспринимаемая человеком картина. «Цветовая гармония», «красивый колорит», «удачное цветосочетание» выражения нам знакомые, и за ними кроется примерно одинаковое содержание.  Отношение цветов между собой могут быть контрастными, а могут быть и сближенными — нюансными. Гармонизировать нюансные цвета сравнительно легче, чем контрастные, но это не означает, что они всегда предпочтительнее. Выбор цвета может быть и обусловленным. Существует понятие «функциональная окраска», т. е. окраска, связанная с определенной функцией, действием, основанная на объективных свойствах цвета, с одной стороны, и реальной ситуацией — с другой. Выбор цвета диктуется разными соображениями — безопасностью, легкостью распознавания и т. п. Дорожная машина, например, должна быть обязательно хорошо заметна издали. Передвигающийся по цеху кран или задняя часть колесной машины обычно отмечаются «зеброй» — красно-белыми, черно-желтыми, бело-черными полосами, привлекающими внимание. Применяющиеся в такой ситуации цвета называются сигнальными, они обостряют необходимую реакцию, сигнализируют о возможной опасности.
При помощи цвета решается и другая задача — снижение нервного напряжения. Нетрудно представить, каково это напряжение у оператора, когда у него перед глазами в течение нескольких часов кнопки пульта, или у станочника, который в течение целой смены видит движущиеся резцы или фрезы. Здесь пользуются нейтральными тонами, избегая резких сопоставлений и цветовых контрастов.
Прежде чем приступить к окраске, намечают схему распределения цвета, а уже после этого подбирают сами цвета. Машину, например, можно всю покрасить одним цветом, а можно выделить одним цветом кабину, другим — лицевые плоскости колес, третьим — остальные части машины.
Часто выбор цвета практически ничем не обусловлен и не ограничен. Какого цвета должен быть личный автомобиль? Да какого угодно. Он может быть и белым, и черным, и красным, и синим, как и телефонный аппарат или пылесос.
Художник-конструктор К. Кондратьева, работавшая над проблемой электрооборудования для кухни, внесла и обосновала предложение, смысл которого в том, чтобы корпуса машин разной формы и разного цвета продавались отдельно. Тогда можно бы было при желании менять оболочку, оставляя тот же механизм.
         Подбор цвета — трудная, а иногда и ответственная задача. Здесь имеет значение и «вкусовой» момент, особенно когда речь идет о жилище. Для колористического решения важно не только наименование цвета или ряда цветов, важна и мера: какой именно оттенок красного — разбеленный или с примесью черного, сине-зеленый или сине-фиолетовый — будет сочетаться со смежным тоном.

Зная объективные закономерности восприятия цвета, человек может сделать свое предметное окружение красивым. Он имеет возможность как бы со стороны оценивать цветосочетания, анализируя свои личные вкусы и пристрастия.

 Технический смысл и красота предмета

                     Когда мы рассматриваем изделие, проверяем, как оно работает, и любуемся его формой, то между нашей оценкой «пользы» и «красоты» четкую границу провести нелегко. Иногда практическая польза, конструктивная слаженность и осмысленность вызывают не только практическую удовлетворенность, но и эстетическое переживание.
Разве не прекрасна многопролетная эстакада? А как хороши конструкции современных кораблей или подъемных кранов!
«Напряжение, выраженное в мосте,— это главное в нем, а не орнамент, которым украшены его перила…» — сказал как-то известный режиссер В. Мейерхольд.
В сооружениях и машинах нас радует само конструктивное их строение, соотношение несущих и несомых частей. Но сами типы конструктивного строения предметов далеко не одинаковы, и в этом нам необходимо разобраться. Самый распространенный из них, когда стенки предмета самонесущие (сами себя несут), а на них крепится сам механизм. Но часто стенки только закрывают механизм: это должно быть ощутимо извне, так как влияет на трактовку поверхности предмета.
Внешний вид корпуса механического инструмента, счетной машины или пластмассовой лодки может говорить о его тонкости или жесткости, о том, что это не монолитный предмет, а оболочка, в которую заключен механизм, или просто полезное пространство.
Итальянские дизайнеры подчас умышленно подчеркивают разъемность кожуха счетно-решающих машин, оттеняя его роль материальной границы между внутренним пространством или механизмом и внешней средой. Оболочка или кожух механизма может быть подобна крыльям жука, закрывающим его тельце. Когда из тонкого листа делают сиденье, то оно, предназначенное для того чтобы выдерживать нагрузку, приобретает иной облик. Появляются ребра жесткости, усиливающие всю систему и превращающие её в устойчивую конструкцию. Когда моделируется корпус автомобиля, а по сути дела — облицовка его механизма и внутреннего пространства, то для достижения достаточной жесткости делаются отгибы под углом к внешней поверхности.
Известно, что выпуклые формы лучше выдерживают сжатие, чем плоские: вспомним, как трудно раздавить куриное яйцо, несмотря на тончайшую и хрупкую его оболочку-скорлупу. Именно поэтому плоскостям автомобиля придают кривизну, обуславливающую их большую прочность. Всё это необходимо и для создания впечатления жесткости. Если бы подобное моделирование не было очевидным или даже кое-где нарочитым, то корпус машины мог бы показаться «картонным», бутафорским. Когда для увеличения жесткости пластмассовой канистры дизайнер выявляет ребра жесткости или отгибы, он не только руководствуется соображениями технологии и прочности — он как бы отвечает зрителю, удовлетворяя, его внутреннее желание увидеть технический смысл предмета, его строение. При этом необходимо, чтобы решение дизайнера было последовательным и ясным, только тогда можно добиться выразительности. Для того чтобы конструкции, несущие значительные нагрузки, были легче, экономнее, а значит, совершеннее и красивее, сплошные массивные элементы заменяют решетчатыми. Классический пример — фермы из тонких стержней, перекрывающие громадные пролеты. Решетчатые конструкции применяются для стрел кранов и различных погрузочных механизмов там, где велики нагрузки, а лишний вес нежелателен. 
                   Очень распространенной является каркасная система. Каркас не только несёт свой собственный вес, но и принимает на себя внешнюю нагрузку. В этом смысле он подобен скелету живого существа. В архитектурном сооружении каркас образуют опоры и перекрывающие пролет балки. Стенка между этими элементами каркаса никакой нагрузки не несёт, а лишь разделяет пространство. В машиностроении внутренний каркас из металла часто служит основой, к которой крепится и механизм, и внешняя обо Дизайн лочка.
                   В дизайне истинное строение предмета не всегда ясно: зачастую перед нами плоскости, стержни, колеса. Задача дизайнера при этом — выявить существо устройства. Если мы видим кожух, закрывающий механизм, то, чтобы избежать ложного впечатления, этот кожух не должен зрительно воспринимать нагрузку. Для этого проектировщик как бы намекает на то, что силовой элемент (стрела крана или буксир) крепится к скрытой за поверхностью кожуха конструкции, что обязательно должно быть ощутимо. Такая задача стоит перед проектировщиком дорожных машин, тракторов и тягачей, к которым присоединяется какой-либо рабочий орган, буфер, сцепка вагона и т. п. Чтобы ощущать работу конструкции, нужно иметь представление о материале, о присущих ему механических свойствах. Если бы мы не знали свойств материала, то нас не восхищали бы тонкие изящные металлические конструкции, а сама мера их сечений была бы неощутима. В самых общих чертах каждый ведь представляет себе, что такое сталь, дерево, камень. 
                  Мы уже касались того, что человека радует разумность машины, целесообразность предмета — качества, способные вызывать некоторое эстетическое переживание. Как минимум вещь должна внешне соответствовать своему смыслу. Но так бывает далеко не всегда, и тогда конкретная вещь становится неузнаваемой по своему назначению. Известную роль здесь играет и наша привязанность к привычным, устойчивым представлениям. «Это не кухонная посуда, а ваза для гостиной» — такое замечание нас не удивит, так же как и реплика: «Эта ваза не для гостиной, это кухонная емкость». Если у машины есть определенная позиция, где должен находиться работающий, то человек без колебания должен подойти именно с рабочей стороны, занять нужную позицию. В этом заключается образность и информативность машины. Если машина передвигается, то это обязательно должно быть передано внешней формой, и, напротив, если машина статична, то она должна быть зрительно устойчивой. На это можно возразить, что все современные электронные устройства, например, заключены в корпуса и содержание их работы совершенно недоступно для стороннего наблюдателя, что это не косилка, где видны и ножи, и колеса, и где всё понятно каждому. Но ведь всегда есть какие-то информаторы-тумблеры, сигнальные лампы, целые пульты, которые указывают на то, что внутри находится сложное устройство. Органы управления машиной: рукоятки, педали, рулевые колонки помогают ориентироваться в том, как эта машина работает и как на этой машине работают. Информативными могут быть и самые простые предметы. Когда финский дизайнер Т. Сарпанева выставил в числе других своих работ дверные ручки, то посетителям выставки трудно было удержаться от того, чтобы не ухватиться за них. Напомним, что традиционное ложе ружья или рукоятка электродрели не только удобны: их форма как бы говорит о том, как их нужно держать и какими пальцами.
Создавая новое, проектировщик обязан занимать в этом смысле активную позицию, он должен помнить, что человека радует не только польза, но и очевидность этой пользы, не только смысл действия машины, но и очевидность этого смысла.

Как отдельные предметы уживаются друг с другом

                     Предметы, находясь в непосредственной близости, не безразличны друг другу. Они могут обособляться и даже зрительно «не уживаться» друг с другом. Но в сознании человека, как мы это знаем, заложено стремление «складывать» единичное в общее, как бы синтезировать всё находящееся в его поле зрения. Посуда на обеденном столе может быть подобрана случайно и удовлетворять лишь насущную необходимость, а может быть по-своему гармоничным сочетанием предметов. Поэтому-то для праздничных трапез существуют сервизы: обеденные, чайные, кофейные. Как же добиться единства вещей, каким образом скопление вещей может стать ансамблем? Каждый предмет ансамбля лишь часть целого, а вместе взятые, они образуют нечто вроде «семейства». Тут дело не в одинаковых размерах (сравним чайник и чашку в сервизе или стол и табурет в наборе мебели). Предметы объединяет единство основных признаков: подобная форма, подобное строение, подобные пропорции, одинаковые материалы, одинаковые цветосочетания и орнаментация.
                    Разберем такой общеизвестный ансамбль, как чайный сервиз.
        Силуэт всех предметов (чашек, чайника, молочника, сахарницы) построен в нашем примере на сочетании полуциркульных кривых и прямых вертикалей и горизонталей. Толщина ручки неизменна, она верхним своим торцом прикреплена к краю емкости, а внизу всей плоскостью примыкает к тулову. Толщина стенок у всех предметов одинакова, они сделаны все из одного материала (фаянса, фарфора или керамики). Верхнюю часть каждого окаймляет лента одного и того же орнамента. На крышках чайника, масленки, сахарницы одинаковые шарики. Наши комнаты иногда обставлены случайной мебелью, но большею частью заметно стремление к тому, что бы приобрести мебельный гарнитур. В принципе гарнитур мебели составляется, как и сервиз, в его основе лежит принцип единства или подобия внешних признаков. Практически мы редко ограничиваемся собранием единообразных предметов. В их среду обязательно вторгается предмет совсем иного обличья, логически принадлежащий данной среде. Этот предмет может связываться с другими, как будто бы инородными предметами, в некоторое гармоническое целое. Их связывает контраст: одно как бы дополняет другое.

Так выглядит самовар в окружении чашек и блюдец. Нам ведь известно его назначение, он своим смыслом связан с посудой, хотя коренным образом отличается от нее своим устройством, размерами, материалом
 
Предметная среда

           Предметы не всегда расположены в пределах стола или комнаты: мы знаем, что есть более широкое понятие — «предметная среда». Наш взгляд охватывает пространство и разбросанные или размещенные в этом пространстве предметы.
Ансамблевость предметов в пространстве, их взаимовлияние и вместе с тем и единство в принципе сходны с тем, что мы разбирали выше, рассматривая группу предметов, сосредоточенную на ограниченной плоскости. В производственной среде с её множеством машин и станков, размещенных в непосредственной близости один от другого, вкусовой избирательный момент практически отсутствует. Любой станок или машина — это часть очень сложного целого, основанная на определенной инженерной логике. При удачном стечении обстоятельств проектируется не только сама машина или станок, но и смежные группы оборудования. Ближе всего к нашему «идеалу» ансамблевости — создание целой производственной линии. 
          Обстановка общественных помещений — приемного пункта ателье, проектного бюро и т. п. — дает более широкие возможности. Здесь уже подбирают предметы, комплектуют их. Меблировка и оснащение необходимым дополнительным оборудованием — телефонными аппаратами, осветительными приборами — основа для интересных композиционных решений; разнообразными могут быть отделка стен, пола, рисунок штор. Ограниченное пространство (по сравнению с цеховым) делает значение каждого, даже незначительного, предмета существенным. В небольших служебных или производственных интерьерах есть предпосылки и для индивидуальных решений. Глубокую связь между внешне разнородными предметами можно встретить в сфере личной жизни человека. Кроме фабричной мебели и книг, на полках есть ещё фотографии близких людей, разрозненные унаследованные или же приобретенные вещи. Всё зависит от личности хозяина, его индивидуальности, культуры, характера увлечений, вообще, от его внутреннего содержания. Если человек бессодержателен, безлик, то он и создает безликое, «размытое» вещное окружение, которое будет свидетельствовать об этом красноречивее всяких слов. Проблема ансамбля относится и к внешнему окружению — благоустройству заводских дворов, жилых кварталов, спортивных площадок, пионерлагерей и т. п. В условиях открытого пространства человеку в такой же мере свойственна потребность в организации, упорядочении. Поэтому ничего нельзя делать отдельно — ни скамьи, ни аттракционы, ни бассейны, не думая об ансамбле. Гармоническая среда характеризуется не только ансамблем предметов (мебели или станков, садовых камней или аттракционов), но и организацией объединяющего всё это пространство.

               Пространство может быть внутри помещения, а может быть и под открытым небом, и тогда его соответственно называют открытым пространством. На основе своего личного опыта мы умеем оценивать и сопоставлять с собой пространство, и для этого нам вовсе не обязательно обходить его, осязая его границы в буквальном смысле этого слова. Мы очень чутки к размерам пространства, оно влияет на наше психологическое состояние. Непосредственно окружающее нас микропространство подсознательно ощущается всегда как «свое». Поэтому человек так болезненно реагирует на неожиданное вторжение в это пространство даже безобидного насекомого. В некоторых случаях тесное, закрытое пространство (кабина телефона-автомата, например) вполне устраивает человека. Эта стесненность соответствует его психологическому состоянию в момент, когда он общается с собеседником, ведя с ним интимный разговор. Отношение человека к величине пространства имеет и личностный характер: одним тесное пространство кажется уютным, другим больше нравится простор. Император Петр I, человек громадного роста, очень любил низкие потолки и тесные комнаты — для него так и строили. Но чаще теснота — на работе и дома — нервирует человека. При разных склонностях людей, разнице в их предпочтениях и вкусах существуют и усредненные величины и нормы. Так, человека обычно удовлетворяет площадь порядка 9 м2, и он чувствует себя в ней естественно. Если помещение больше 50 м2, то человек его уже не воспринимает целиком и оно зрительно распадается на отдельные фрагменты. Если предмет удален не далее чем на 30 метров, то он ещё находится в сфере непосредственного восприятия человека. Поэтому городок с таким порядком величин кажется уютным. Но в современных городах расстояния, измеряемые километрами,— обычное явление. Огромные масштабы искусственной среды могут подавлять, человек чувствует себя в таком пространстве неуютно. Вот почему архитекторы в стремлении удовлетворить естественную потребность человека в гармоничном восприятии пространства расчленяют фасады домов, разбивают протяженные улицы на более мелкие отрезки, чтобы как-то зрительно приблизить их к человеку.
Пространство имеет много самых различных характеристик: оно может быть длинным и коротким, высоким и низким, широким и узким и т. д. Пространство может быть замкнутым (ограниченным стенами, потолком), может быть замкнутым не полностью, как лоджия дома например.  Зрительно ограничивать пространство могут не только стены, но и любые предметы — мебель в интерьере, деревья или скамьи в открытом пространстве. Они играют роль воспринимаемых органами зрения рубежей. Человеческое сознание как бы складывает их и, опираясь на них, создает зрительные границы пространства. Эта активная внутренняя работа зрителя переходит здесь в определенное эстетическое переживание. Между родом деятельности, связанным с ним психологическим настроем, с одной стороны, и формой пространства — с другой, есть определенная связь. Близость объекта вызывает напряжение органов зрения и соответствующее нервно-психическое состояние человека. Поэтому, находясь в замкнутом пространстве, человек по-разному относится к удаленным или, наоборот, близким от него предметам или плоскостям. Удлиненная форма помещения получает направленность вдоль своей продольной оси. Считается, что при соотношении сторон меньшем чем 1:2, пространство статично. Когда же это соотношение больше чем 1:2, то пространство побуждает к передвижению вдоль помещения. С другой стороны, состояние человека обусловлено той или иной работой, которой он занят. Если он пишет, считает, рукодельничает, занимая при этом определенное место, то в этой ситуации статическое пространство будет соответствовать его психическому состоянию: человек нуждается в прочной ориентации в пространстве, ощущая его размеры, расстояние от его границ и свое положение в этом пространстве. Ему хочется находиться как бы в четкой системе координат, хорошо чувствуя невидимые, находящиеся за его спиной предметы, расстояние до них. Ощущение стабильности усиливается криволинейными, выгнутыми очертаниями предметов сзади сидящего, а также близостью к стене. Занимаясь статичной работой (письмом или тем же рукоделием) и находясь при этом в вытянутом, побуждающем к движению помещении, человек будет испытывать на себе противоречие между формой пространства и родом своей деятельности, а в связи с этим и со своим состоянием. Это рождает чувство неудовлетворенности, дискомфортности.
             Итак, предметный мир мы всегда воспринимаем в той или иной пространственной среде, имеющей свои характеристики. Предметы и пространство связаны между собой не только практическим смыслом, но и общей выразительностью. Пространство как бы экспонирует предметы, показывая их в определенном аспекте — на расстоянии, под каким-то углом, при определенном освещении, в соседстве с другими предметами. Будем ли мы рассматривать тот или иной предмет в состоянии движения или покоя, стоя или сидя — может быть также продиктовано характером пространства. Связь формы предмета и формы пространства можно проследить более или менее зримо и в жилом интерьере, и в городском парке.
Таким образом, создание гармонически слаженной предметной среды соединяет в себе две задачи: создание ансамбля предметов (мебели и станков, садовых скамей и детских аттракционов) и осмысление самого пространства (цеха, комнаты, парка и детской площадки).

Что такое эргономика

               Наши отношения с предметным миром не могут быть ограничены любованием эстетическими достоинствами внешней формы. Практическое назначение предметов, обращение с ними требует своего осмысления, особенно на производДизайнстве, где успех дела во многом зависит от того, как приспособлена машина к возможностям человека и его особенностям. В эпоху ремесленного производства приспособление орудий труда к человеку и человека к орудиям труда было стихийным. Простая деревенская прялка соразмерялась с величиной руки и высотой туловища, расстояние от глаза пряхи до нити было выверено. Инструмент подгонялся по руке, от него требовалась привычная «прихватистость», каждый бугорок рукоятки был ремесленнику знаком. Человек, в свою очередь, приноравливался к инструменту или приспособлению. В этом заключались освоение ремесла, сноровка, опыт. Совершенствование инструментов и первых машин шло постепенно. Со временем количество машин увеличивалось, они становились всё более и более сложными, а человек на производстве стал выполнять несколько иные, чем прежде, функции. Раньше его работа носила скорее механический характер и как бы дополняла некоторые органы машины или устройства (вспомним движения токаря или штамповщика). Современная машина, станок меньше всего требуют механической помощи, ими скорее управляют. Рабочего постепенно заменяет оператор; он, подобно полководцу, дает в зависимости от ситуации ту или иную команду, а всю механическую работу делает сама машина. Даже хорошо знакомые нам средства передвижения стали неизмеримо сложнее. Управление автомобилем просто нельзя сравнить с управлением современным самолетом; новейший металлорежущий станок имеет кнопочное управление, а оператор только следит за его работой и, нажимая на кнопки или тумблеры, дает соответствующую команду. Если сравнить проигрыватель с аналогичным проигрывателем десятилетней давности, то станет очевидной несоизмеримость их сложности: раньше, кроме переключателя скорости, регулятора звука и кнопки включения, никаких органов управления не было, теперь же их около десяти. В большинстве случаев информация сосредоточена на пульте управления. Сюда идут сигналы от машин, отсюда посылаются команды. Сигнальные лампочки, кнопки, тумблеры непосредственно связывают весь сложный организм машины или целого комплекса с оператором. С пульта идет управление целыми цехами, энергосистемами, поточными линиями. И ответственность человека в этой системе необычайно велика. От него требуется одновременно и точность, и быстрота реакции, и безошибочность действий, связанных со значительным нервным и психическим напряжением. Для того чтобы обеспечить оптимальные условия работы, наибольшие удобства обращения с машиной или прибором, были привлечены ученые — математики, биологи, врачи. Они стали заниматься исследованиями трудовой деятельности человека, его нераскрытыми психофизическими ресурсами и возможностями. Уже несколько десятилетий назад, в пятидесятые годы, стали вырисовываться контуры новой науки эргономики, основным содержанием которой стало изучение функциональных возможностей человека, создание орудий труда и рабочей среды, наиболее соответствующих им. Стали появляться книги и статьи по этим вопросам. Кроме исследований общетеоретического порядка, проектировщики стали располагать конкретными методическими указаниями. 
Эргономика многогранна: она рассматривает прежде всего инженерную психологию, которая изучает условия работы в разных ситуациях. Особую важность это имеет при разработке требующих высокой ответственности и нервного напряжения систем, например диспетчерских пунктов управления полетами, где от поведения оператора зависят судьбы человеческих жизней и громадных материальных ценностей. Изучение психологических факторов ведется и в таких как будто бы элементарных ситуациях, как спорт или игры детей. Известно, что большую часть информации человек получает посредством зрения. Поэтому первостепенную важность имеет знание закономерностей зрительного восприятия. Органы зрения воспринимают предметы в пределах так называемого зрительного поля, а это поле имеет несколько зон. Наиболее четкое восприятие — в зоне центрального зрения (до 3°), в то время как зона эффективной видимости достигает 30°, и в этих пределах восприятие ещё достаточно. Но глазное яблоко двигается, и обзор фактически увеличивается до 60°. Всё это нужно знать для правильного расположения информации на пульте управления, для остекления кабины водителя автомобиля и т. п. Так как в центре зрительного поля чувствительность глаза несравненно выше, чем на периферии, то всё наиболее важное помещается именно в этих пределах. Современная наука располагает целым рядом других данных об особенностях зрительного восприятия человека, о непроизвольных движениях глазного яблока и их закономерностях, о корректировке в сознании человека всего того, что воспринимается органами зрения, и т. д.
             Другой составной частью эргономики является антропометрия — система измерений человеческого тела. Она уже давно стала необходимой для проектирования. Как без нее рассчитать высоту сиденья, наклон спинки, расстояния до рычагов и педалей? Но среднестатистические размеры человека, его рук, ног, головы сами по себе мало что могут дать проектировщику, так как в процессе работы человек меняет свою позу. Поэтому проводится анализ положения тела при разных наклонах, поворотах, изгибах рук и ног. Часто пользуются специальным манекеном, роль суставов у которого выполняют шарниры. Такому манекену можно придать практически любую позу и при его помощи проверять расстояние и габариты, пределы и границы предметов. Во время физической работы человек находится в движении. Это движение частей его тела называется моторика. Оказывается, что далеко не безразлично, куда именно направлено движение: вверх или вниз, вправо или влево. Врачи и физиологи определили, например, что окончание движений должно совпадать с началом следующего цикла, что кругообразные движения рук из-за шарнирной их связи с туловищем эффективнее, чем прямолинейные, и т. д. Много совершенно неизвестных нам особенностей имеет связь скорости движения с точностью: исследования показали, что закругленные движения быстрее, чем прямолинейные, в направлении к телу они быстрее, чем от тела, и т. п., а точность движений сидящего человека выше, чем стоящего.
Вся эта информация обобщена и сведена в специальные таблицы, стандарты и рекомендации. Но, как показывает жизнь, этих данных для проектирующих новые машины, механизмы недостаточно. Поэтому, когда создаются сложные системы, то сооружают опытный стенд, модель в натуральную величину и на ней самым тщательным образом выверяют условия работы. Оказывается, что только так можно добиться оптимального решения, которое ложится в основу проекта.

Эргономика призвана не только совершенствовать производство, но и преследует гуманные цели: сделать труд человека легче, снять утомление, создать комфортные условия работы. Но для этого следует продумать не только машину, но и решить всю производственную среду: рабочую комнату, лабораторию, цех. 

Многообразны составляющие, из которых слагается дизайнерское проектирование. У его истоков лежат прежде всего человеческие представления о предметной среде и особенности её восприятия. Основанный на них процесс создания гармонических форм-композиций не только служит для проектирования экономически целесообразных устройств, машин, но и для утверждения эстетического начала в трудовой деятельности человека и его быте. Очень важно, что внешние качества отдельного предмета, какими бы совершенными эстетическими свойствами они ни обладали, недостаточны для создания гармонической предметной среды. В ней должны быть не только сочетающиеся между собой предметы, но и учет закономерностей пространства, и понимание жизни предметов в пространстве.

Заключение

Дизайн Закрыв книгу, читатель, возможно, станет уверенным в том, что теперь в области дизайна ему всё понятно и доступно, что никаких проблем не существует. Но это не так. Может ли человек сразу изменить свои вкусы? Научиться отличать плохое от хорошего? Вряд ли. Уровень понимания и глубина чувства, повышение личного вкуса связаны в первую очередь с общей культурой человека, с приобщением его к искусству в самом широком смысле этого слова, притом не только к живописи, скульптуре и архитектуре, но и к литературе, поэзии и музыке. Все их непреходящие эстетические ценности аккумулируются в сознании человека в зависимости от его личных способностей и целеустремленности и реализуются уже в сфере предметного мира. Всё это дается не сразу. При любой возможности нужно размышлять, смотреть, слушать, наблюдать. Внимательно. Постоянно. Человек развивается во времени.
Эстетику предметного мира нельзя отделить от всего остального, «музы ходят хороводом», говорили древние. Только встав на иную, более высокую ступень понимания и чувства, можно сделать свое видение окружающего нас предметного мира более совершенным.
Еще сложнее проблема нашего личного участия в организации предметной среды, проблема дизайнерской «самодеятельности». Книга, конечно, не может заменить планомерную учебу в специальной школе и личное общение в профессиональной среде. Всё, что связано с искусством, познается в конечном счете личным опытом. Недаром обучение проектировщиков-архитекторов и дизайнеров основано на беспрерывных упражнениях и общении с педагогами в процессе выполнения творческих заданий (так же как у музыкантов и живописцев, танцоров и скульпторов). Учебное проектирование — та основа, без которой немыслимо формирование квалифицированного дизайнера.
Никакая наука не может заменить естественное эстетическое чувство, хотя тяга к поискам законов прекрасного в той или иной мере существовала всегда. Поэтому на учебу, на школу нельзя смотреть как на безусловную гарантию всестороннего совершенствования человека.
Теперь о другой крайности — о неверии в возможность расширения своего кругозора, понимания дизайна и его содержания, а тем более в возможность успешного выполнения какой-нибудь дизайнерской задачи собственными силами, чего-нибудь эстетически приемлемого.
Отказаться от «эстетического контроля» практически нельзя. Каждый из нас так или иначе обживает среду — бытовую или производственную, личную и общественную. Это норма жизни современного человека. Только делают это лучше или хуже, красиво и осмысленно или уродливо и нерационально. Вне зависимости отличных наших данных и условий, способствующих или препятствующих делу, мы так или иначе участвуем в создании нашего предметного окружения.
Для развития человека нужно время, и это всецело относится и к нашей проблеме. Пусть не огорчают поначалу трудности и неудачи — первые опыты не всегда бывают успешными. Не забывайте, что только невежды бесконечно уверены в себе и не признают критики.
Нужно неустанно шлифовать свой вкус, всматриваться и вслушиваться во всё красивое, созданное природой и человеком. Самовоспитание и самосовершенствование рано или поздно дадут свои плоды. Тогда станет понятнее, как много прекрасных свойств еще таит в себе как будто бы так нам знакомый предмет, как многое с ним связано, сколько нужно чутья, интуиции и фантазии прибавить к рациональности и простому здравому смыслу.

В пределах небольшой книжки нельзя «объять необъятное». Многое осталось вне поля зрения — тема предметного мира безгранична. Авторы могут претендовать лишь на то, что их труд возбудил в читателе интерес к самой проблеме.